— Вот ты сам и ответил, — Илха придвинулся поближе к костру. — А еще на войне можно легко сводить счеты и устранять соперников. Видя, как хорошо ты подготовился, он поостерегся — а вдруг у тебя есть еще сюрпризы. К тому же конница по такой местности легко маневрировать не может. Скорее сражение распадется на отдельные схватки, а это гибель людей и бесполезные потери сил. Хайду — искусный воин, бывший раб, оказавшийся рядом с вершинами военной власти. Он наверняка хочет малой кровью привести Смоленск к покорности. Он либо готовит коварный удар, либо ищет возможность подкупа, либо думает, как уничтожить главного.
Меркурий встал и, разминая затекшие ноги, отошел в темноту.
— Илха, — негромко позвал он.
Монгол, сидевший, скрестив ноги, распрямился, готовый подойти к воеводе, но, с сожалением посмотрев на костер, спросил, оставаясь на месте:
— Воевода хочет увидеть монгольский стан?
— Ты читаешь мои мысли, Илха. Как думаешь, далеко они отошли?
— Думаю, нет. Ты позволил им забрать убитых и раненых, значит, арбы тяжелы. До них должно быть не более двух часов рысью.
— Валун, твои конники сегодня не участвовали в бою. Дай им пять часов отдыха, и пусть будут наготове. И еще — понадобится малая дружина. Да, нам тоже подготовь свежих коней.
— Зачем воевода хочет взять пеших? — монгол смотрел на Меркурия с удивлением, к которому примешивалось безмерное уважение.
— Сотня конницы — это гридни, а другую посадим на крупы коней.
— Ох, мудрейший Меркурий. Будет очень тяжело уходить от погони.
— По ночному лесу нетрудно. Насколько мне известно, монгол боится леса до судорог. Так, Илха? В седло!
Два всадника поскакали, держа курс на северо-восток, по следам монгольского войска, отчетливо чернеющим в свете луны. Ледяная ноябрьская изморозь оседала на металл и кожу доспехов, изо ртов коней валил густыми клубами голубой пар. Но ни лошади, ни всадники не ощущали холода. Стояла прекрасная осенняя ночь, прозрачная, словно вода в омуте. Когда в небе заалели отсветы костров, Меркурий и Илха спешились, привязали коней и крадучись стали взбираться на холм. С вершины им открылся монгольский лагерь, выстроенный в виде огромного горящего наконечника стрелы. У тысяцкого холодок пробежал по спине:
— Я такого еще не видел!
— Хайду поднимает боевой дух воинам. Такой лагерь атаковать сложно, мой воевода. Воины слишком возбуждены, и сон их чуток. К тому же лекарь с помощниками не сомкнут глаз, шаманы не сомкнут глаз, и сам Хайду будет бодрствовать.
— Другой ночи у нас не будет. Они оправятся и выбросят всю ненависть. А их все еще слишком много. Численный перевес может стать решающим преимуществом. Нужно измотать, обескровить войско и желательно уничтожить командующего. Тогда — победа. Если не получится убить главного, то хотя бы дотянуться до тысячников и сотников.
— Это очень непросто. Никто не знает, где и когда спит Хайду, он может спать на войлоке под открытым небом или в палатке простого воина, а может всю ночь просидеть в позе лотоса в своей красивой белой юрте. Вокруг него всегда сотня испытанных нукеров, которые лягут костьми за джихангира. С тысячниками тоже нелегко, к каждому приставлено до полусотни нукеров, и каждый из них владеет клинком не хуже самого Тенгри.
— Ладно, Илха. Лучше расскажи, как укреплен лагерь?
— Защитой служит обычно двойной ряд плотно сдвинутых телег. Простые лучники и беднота вроде меня размещаются на ночь почти на границе лагеря, у самых телег. Они первыми отбивают приступ. Внутри сооружается еще один заслон, из щитов, он идет кольцами вокруг ставок тысячников. В центре — бунчук самого джихангира. Лошади и прочий скот стоят просто в поле, иногда в загоне. Боевые кони тяжелой конницы и командиров от десятников до тысячников находятся в основном лагере.
— Хм. Значит, нападать на табуны нет смысла. Только шуму бесполезного наделаем.
— Верно говоришь. К тому же коней охраняют опытные пастухи и собаки. Да и любой монгольский конь будет искать хозяина. Если даже из двадцати тысяч перебить половину, то другая половина все равно вернется под седло. Монгол в дальний поход идет опятиконь. Попробуй осиль такую прорву.
— А тягловая сила?
— Волы тоже бешеные, слушаются только хозяев. Чужого топтать начнут. Иногда монголы пускают их на вражеских пехотинцев. Их ничего не берет, ни стрела, ни клинок. Не стоит ночью нападать, воевода!
— А мы ночью и не будем, Илха. Нападем под утро, перед самым рассветом, когда караульные устанут, а шаманы и лекари пойдут отдыхать.
— Кто это? — Илха, вжавшись в мерзлую землю, ошалело смотрел на лунную дорожку, которая упиралась в опушку леса.
