Двое в белом забросили его в машину «скорой помощи». Прежде чем дверь закрылась, Кавинант увидел, как горожане пожимают друг другу руки, обмениваются поздравлениями. После этого «скорая помощь» поехала.
Кавинант поднял руки вверх и увидел, что красные язвы распространяются уже по запястьям. Он смотрел на них в ужасе, стеная про себя: «Проклятый! Проклятый! Проклятый!»
Но потом журчащий тенор ласково произнес:
— Не бойся. Это сон.
Успокоение распространилось над ним, словно мягкое одеяло. Но он не мог потрогать его руками, а машина «скорой помощи» все продолжала двигаться. В стремлении удержать на себе невидимое одеяло, он схватился за воздух так, что костяшки его пальцев побелели от напряжения. Когда он почувствовал, что больше не в силах терпеть боль, «скорая помощь» перевернулась, и он упал с носилок в темноту.
Левая щека, на которую что-то давило, начала понемногу затекать, и это заставило его с трудом подняться со дна тяжелой дремоты. Все тело страшно ныло, словно он спал на камнях. Он еще долго не мог очнуться от сна. Затем его дважды что-то быстро толкнуло в щеку, а потом его понесло куда-то вверх. Поднимаясь, Кавинант ударился головой о борт лодки. Череп загудел от боли. Ухватившись за борт, он рывком откачнулся от шпангоута, который упирался ему в щеку, и сел, озираясь по сторонам. Он обнаружил, что окружающая его обстановка радикально изменилась. Не осталось ни единой тени, ни единого намека, ни даже малейшего воспоминания о пышности Анделейна… На северо-востоке реку огораживала высокая отвесная каменная стена. А к западу расстилалась серая бесплодная равнина — уродливая пустыня, похожая на огромное поле битвы, на котором погибли более чем просто люди и где опаливший огонь и пролитая кровь лишили землю возможности к возрождению, к новому цветению, — неровная, озлобленная низменность, оживляемая лишь низкорослым кустарником, цепляющимся за жизнь благодаря речушке, впадающей в Соулсиз в нескольких лигах впереди лодки. Ветер, дувший почти прямо с востока, нес с собой запах давнего пожара, который воскрешал зловоние воспоминаний о преступлениях.
Они уже почти достигли того места, где видневшаяся впереди речка впадала в Соулсиз — сбивала ее течение, замутняла ее прозрачные воды своей кремнистой грязью, — и Кавинанту пришлось ухватиться за борт, чтобы сохранить равновесие, поскольку качка усилилась.
Морестранственник удерживал лодку посередине реки, подальше от шума прибоя, бьющегося в каменную стену на северо-востоке. Кавинант оглянулся и посмотрел на великана. Тот стоял на корме — ноги широко расставлены, под правой рукой — руль. Заметив взгляд Кавинанта, он сказал, перекрывая шум реки, бьющейся о камни:
— Впереди Тротгард! Там мы свернем на север, в реку Белая! Серая идет с запада! — В голосе его слышался какой-то надрыв, словно он всю ночь пел что было сил; но через мгновение он пропел куплет из новой песни:
Поверхность реки стала неспокойной. Кавинант стоял в середине лодки, оперевшись на одну из поперечин, и наблюдал за насильственным смешением чистой и грязной воды. Затем Морестранственник прокричал: — В ста лигах к югу от Западных Гор — Ущелье Стражей и реки Маэрль и Ллураллин, а в ста пятидесяти на юго-запад — Последние Холмы и Дремучий Удушитель! До Твердыни Лордов осталось семьдесят лиг!
Внезапно приглушенный шум реки стал громче и заглушил голос великана. Неожиданная струя течения поймала лодку и швырнула ее нос вправо, развернув бортом к течению. Лодка накренилась, переваливая через волну, и брызги окатили Кавинанта. Он инстинктивно перенес свой вес на левую ногу.
В следующее мгновение он услышал обрывок песни великана и ощутил силу, пронизывающую киль. Лодка медленно повернула влево и снова развернулась по ходу реки.
Но это происшествие, едва не приведшее к беде, закончилось все же тем, что лодка оказалась в опасной близости к северо-восточной стене. Она дрожала от энергии, пока Морестранственник возвращал ее в более спокойные воды, протекавшие ниже главной струи течения Серой. Затем ощущение силы, пронизывающей киль, исчезло.
— Прошу извинения! — прокричал великан. — Я начинаю утрачивать искусство мореплавания!
Голос его звенел от напряжения.
Костяшки пальцев Кавинанта побелели — с такой силой вцепился он в борт лодки. Стараясь удержать равновесие в раскачивающемся судне, он вдруг вспомнил:
«Лучше умереть, чем жить так».
«Лучше умереть? — подумал он. — Нет, это не так».
