А вот третья жертва, казалось бы, совершенно не вписывалась в общий круг: да, малыш ле Пе также был танцовщиком балета, но на данном фестивале он оказался лишь серой тенью, одним из многих! Более того: он сам люто завидовал талантливым коллегам – передо мной до сих пор так и стояло его перекошенное ненавистью лицо после триумфа Мону…
Остается предположить, что мальчишка стал жертвой собственной злости. Вполне возможно, что он по каким-то своим соображениям проследил за счастливчиком Мону, а в итоге стал свидетелем его кончины. Обдумав ситуацию, парень мог решиться на шантаж. В таком случае можно понять и выбор им места встречи: церковь, святая обитель. Наверняка Пьер наивно полагал, что убийца не посмеет покуситься на его жизнь под сводами храма. Он ошибся…
К этому моменту своих размышлений я подошел к дому; ощущая внезапно навалившуюся усталость, открыл дверь и бесшумно поднялся на второй этаж, в нашу с Соней спальню, на ходу скинув куртку и рухнув в кресло.
Вся комната была наполнена серебристым светом луны; на кровати, подтянув колени к груди, сладко спала Соня. Я потянулся, хрустнув косточками. Пора и мне было предаться снам.
На этот раз мое сновидение больше всего походило на окрошку, в которую добрая хозяйка накрошила все, что попало ей под руку, включая и самые и несочетаемые продукты. Эпизоды из далекого детства и моей московской рутины бытия, встречи и разговоры последних дней и размышления о сне про малыша Пьера – казалось, мой мозг решил пахать без выходных, вновь и вновь пропуская через свою мясорубку все информацию и предлагая в итоге некий совершенно несъедобный «фарш».
Все началось с того, что я проводил познавательную экскурсию по Монтре для садовника моего московского дома, а по совместительству – доброго приятеля Василия Щекина. Учитывая то, что Васек – большой любитель хорошей кухни, я делал особый акцент на этом.
– Сам видишь: Монтре – зона отдыха, потому здесь на каждом шагу – кафе и ресторанчики, – я сопровождал слова широким жестом в сторону террас многочисленных точек общепита. – Если хочешь, могу посчитать, сколько раз в каждом кафе я сидел в компании Саши Мерсье…
И тут же, не делая и малейшей паузы, чтобы узнать желание Васька, я начинал загибать пальцы в подсчетах.
– Первый раз мы сидели вот в этом кафе в день второй смерти. Обрати внимание, Васек: именно в тот день на руках Саши появились отличные перчатки из тонкой телячьей кожи… Второй раз мы сидели с ним в кафе на набережной Веве…
Мы тут же, как по мановению волшебной палочки, оказались в Веве, в том самом кафе напротив гигантской вилки, воткнутой в дно озера, и я сурово развернулся к своему садовнику.
– Между прочим, Васек, а ты носишь перчатки?
Я еще договаривал свой глубокомысленный вопрос, а мы с Васьком оба уже уставились на его руки – на них были черные кожаные перчатки. Отчего-то в тот момент в этом таился некий зловещий смысл, и Васек покраснел, поспешив спрятать руки за спину.
– Я, пожалуй, пойду, не буду тебе мешать, Ален. Кроме того, я совершенно забыл полить рассаду имбиря…
Между тем я и думать забыл про славного садовника – передо мной вновь был малыш Пьер, весело грозя мне пальцем.
– А вот и промахнулись, вот и промахнулись! А ведь я говорил вам, что дядя Саша тут абсолютно ни при чем. В конце концов я мог просто попросить у него денег взаймы на самолет до Москвы.
– Постой, так ты хотел улететь в Москву?
– Не я, а вы с Соней. Вам ведь нужно купить билеты домой, потому как свои старые билеты вы давно потеряли.
Я тут же принялся искать наши билеты. Вся наша с Соней комната в доме Мари была завалена всевозможными сумками, баулами и чемоданами, и я бесконечно рылся там и тут, выворачивая наизнанку все подряд. Бесполезно! Наших билетов на самолет действительно нигде не было, и в конце концов это перестало меня тревожить.
Я удобно устроился за столиком очередного кафе. На этот раз моим компаньоном оказался комиссар Криссуа – в чуть помятой пижаме он, зевая, спустился по лестнице из соседнего дома и уселся напротив меня.
– Собственно, а зачем вам возвращаться в Москву? – пожал он плечами, тут же, за столиком кафе, начиная заправлять кофемашину полицейского управления. – Вы неплохо приживетесь и в славном Монтре. Тем более я слышал, хорошо продаются картины Сони.
Комиссар с улыбкой покачал головой, и вот на его месте уже восседала моя бабуля Варя из дивного детства. Она смотрела на меня с умилением, утирая глаза вышитым платочком.
– Какой ты у меня молодец, Алюня! Все умеешь, все знаешь, все замечаешь. Умница, одно слово. Ты только кушай как следует, не то ножки протянешь не хуже Савелия. Худющий он был, Савелий-то, еле ноги передвигал.
Я было начал горячо доказывать бабуле обратное, живописуя, как Савелий парил над сценой в умопомрачительных прыжках, но она только отмахнулась от меня рукой, весело рассмеявшись.
– Вот я и говорю – еле ноги передвигал, не ходил, а летал. Разве же люди летают? Люди ходят. А ты, мой милый, в чужом глазу щепку видишь, а у себя под носом бревно не распознаешь. Ферштейн?
