Так мы и поступили – на протяжении следующих нескольких лет мы укрепили статус неразлучной парочки, если можно так выразиться. И даже когда мы не состояли с кем-то в отношениях, казалось неправильным сказать, что каждый из нас одинок, – мы всегда есть друг у друга: тот, у кого можно остаться на ночь, с кем можно решать кроссворды, делиться пивом и бургерами и давать советы, которые лучше бы мы давали самим себе. Мы частенько нервничаем и частенько волнуемся и страдаем; мы обе легко привязываемся к людям, многого от них ждем, сосредоточенно вчитываемся в
В те редкие моменты, когда наши тревоги вдруг возникали одновременно, мы все же были способны посмотреть друг на друга и принять другого таким, каков он есть, – упрямым, добрым, способным приблизиться к тому, чего он хочет, даже если мы не могли этого сделать сами для себя.
«Где Ода?» – такой вопрос мне часто задают, когда я появляюсь на вечеринке без нее. Весь день напролет мы переписываемся в
Однажды, уже через несколько лет нашей самостоятельной жизни, Ода попросила меня вновь научить ее вязать; она училась, когда была моложе, объяснила она, но уже давно не практиковалась.
Я учила самых разных людей делать самые разные вещи: восьми- и девятилетних детей в театральном кружке – все летние месяцы на протяжении почти десятка лет; сослуживцев в рабочее время и помимо него; друзей, развалившихся на одеялах в парке недалеко от моей квартиры. Так я укрепляю старую дружбу и завожу новых друзей. Это более туманное осознание себя, чем то, что было у меня в колледже, но мне теперь нравится, что меня знают именно такой – как человека, который может пришить пуговицу, если она отвалится; кому можно написать по электронке, если вдруг в последнюю минуту нужно вышить текст песни для подарка на свадьбу; как медсестру неотложки, которая может исправить вязанье с пропущенной петлей или разуверить вас, что нет, вы совершенно правы, просто продолжайте делать то, что делаете.
Это значит, что у меня есть место и предназначение и что я, в какой-то малой степени, кому-то бываю нужна.
Ода принесла с собой обманчиво прекрасную коричневую пряжу из альпаки и набор круговых спиц. Я показала ей, как набрать петли и как выполнить лицевую петлю, и как повернуть, чтобы получилась изнаночная. Ругательства тоже были, но не так много, как при вышивании, потому что в вязании гораздо меньше возможностей совершить кровопролитие. Мы пили много вина. К тому времени, как она ушла, у нее получилось начало шарфа-хомута.
Первый шарф она забросила и второй тоже. Я стала учить ее младшую сестру, которая увлеклась вязанием так, как Ода никогда бы не смогла. Это правильно – у Оды были ее рисунки, которые она урывками рисовала в барах или в неторопливые выходные дни. Всякий раз, когда я вижу страницы и страницы ее работ, я чувствую изумление вперемешку с узнаванием знакомых образов, так же, как можно удивиться, когда вы проходите мимо зеркала и не осознаете, что видите свое отражение, и вдруг замечаете его. Она рисует небольшие повседневные вещи: женщину, ожидающую метро, опрокинутый мусорный бак на углу улицы. В каждом рисунке есть собственная спокойная и одновременно напряженная энергетика; на них нельзя взглянуть всего разок и тут же забыть о них.
Один год каждый день она рисовала свои ноги, иногда в мельчайших деталях, иногда несколькими быстрыми штрихами. Время от времени часть моей ноги или юбки попадали в ее наброски. Мне нравилось замечать их в ее записной книжке. Да, это правильно, думаю я. Я там, где я есть.
В том крошечном бутике я сама закончила вышивать слово «Игрок» на штанах, в основном для того, чтобы она больше не материлась громко и вслух, но также и потому, что мне нравится это делать, и мне нравится она, а она хотела, чтобы эти штаны были. Иногда все так просто.
