– Только когда до дома дошел, узнал, что из-за незаконной добычи угля под деревней вырыли шахты, дома покосились, стены сплошь пошли трещинами, вода ушла из колодцев. Теперь там только черная мокрая грязь, даже не ясно, можно ли в нашей деревне жить, не то что про фруктовый сад думать. А с этой добычей угля никто не смеет и связываться. Я сначала, конечно, разозлился, вместе с еще несколькими парнями мы организовали отряд для защиты деревни. Пошли драться с теми людьми в шахте, но не прошло и получаса, как нас задержали и посадили на три месяца… Знаешь, Яо Юань, все четыре года в университете я все покорно терпел. Как бы мне ни было неприятно, я внешне никак этого не показывал. Но когда я вернулся домой, я обнаружил, что в городе у меня не было своего угла, а дома мне даже негде поставить ногу. Если не бороться, тогда точно конец… – В глазах Хуан Цзинфэна вспыхнули красные огни. – Я твердо решил, как только выйду из деревни, сразу пойду к начальству, если не помогут в уезде – буду жаловаться в город, не помогут в городе – буду жаловаться руководству провинции. Юй Гун передвинул горы, и я верил, что мне удастся найти на них управу![67]
Он резким движением запрокинул голову и отхлебнул из бутылки, его кадык долго ходил вверх-вниз по шее, большой глоток пива с бурлением прокатился по пищеводу. Хуан Цзинфэн вытер рот и замолчал. Когда огонь в его глазах постепенно померк, он продолжил:
– В тот день, когда меня освободили, Гао Ся пришла меня встретить. Глаза ее покраснели, и я подумал, что она переживала из-за меня. По дороге я спросил, как дела у нее дома, но она ничего не ответила. Уже перед въездом в деревню она попросила водителя остановиться возле оврага, позвала меня выйти вместе с ней. Я не знал, в чем дело, но пошел. Была поздняя осень, весь овраг доверху засыпало листьями, мы с трудом шли. И вдруг увидели несколько свежих могил. Не знаю почему, но ноги у меня подкосились, и я упал на землю. Гао Ся заплакала и, показав на могилы, прошептала: «Здесь вся твоя семья…»
– Что?! – не смог сдержать крик Яо Юань.
Рот Хуан Цзинфэна свела судорога, рука, в которой он держал бутылку, задрожала.
– Однажды ночью, когда в горах опять взрывали, больше десятка домов в деревне разом обрушились. Вся моя семья погибла, никому не удалось спастись…
Глаза Яо Юаня округлились от ужаса.
– Если бы я как всегда – с самого начала и в университете – только и мог, что сокращать мышцы и передвигать кости, покорно снося все обиды, возможно, когда с моей семьей произошло несчастье, я бы умер вместе с ними. Но теперь их больше нет, остался только я. И это мне наказание, самое страшное наказание. Я хотел убить себя, но потом понял, что я и так ничего больше не чувствую, даже не знаю, жив я или уже умер. Я подумал, что не должен убивать себя. Самоубийство для мертвеца – абсолютно лишнее дело.
Холодный и прозрачный лунный свет просачивался сквозь редкие ветви деревьев и падал на лицо Хуан Цзинфэна, и его и без того бледная кожа теперь казалась покрытой слоем льда. Яо Юаню стало не по себе.
– Мы с Гао Ся сняли комнату в подвале, каждый нашел работу… – Когда Хуан Цзинфэн сказал это, Яо Юань его прервал:
– А какую работу?
Хуан Цзинфэн помедлил, потом произнес:
– Рабочим в морге… Ты ведь не боишься? Не боишься, ну и хорошо, я совсем не боюсь. Я себя уже считаю мертвым, а мертвые ничего не боятся… Вот сегодня вечером у меня ночная смена, мне нравится работать по ночам.
– Ты в какой больнице работаешь?
– Первая городская.
– Здесь рядом, пойдем, пройдемся вместе, – позвал, поднимаясь, Яо Юань. – Как дела у Гао Ся?
– Все в порядке. – Хуан Цзинфэн тоже поднялся, и они вместе медленно пошли вперед, шаг за шагом, наступая на тени деревьев, дырявыми лохмотьями лежащие на земле.
Так они шли минут десять, тут вдруг послышались звуки гитары и пения:
Опершись спиной о столб электролинии, мужчина, лица которого в свете уличного фонаря было не разглядеть, подыгрывал себе на гитаре и негромко пел. Его песня была точно такой же, как и его тень, – длинной, расплывчатой и монотонной.
Они остановились, немного постояли молча, слушая музыканта. Хуан Цзинфэн вдруг произнес:
– Вот и он, похоже, такой же, как я.
– Хм? – немного растерялся Яо Юань.
– Ему тоже некуда идти. Один на белом свете.
Печаль, холодная, как ночной ветер, охватила душу Яо Юаня.
