Вчера обедал в ресторане, за столиком сидели двое парней. Без пиджаков, в голубых рубашках с короткими рукавами. Они изрядно нагрузились пивом. Руки и, видимо, все тело — в наколках. У того парня, который выглядел чуть интеллигентнее, на руке было выколото изречение: «Шути любя, но не люби шутя». Парень интересный по внешности, но, кажется, блатной по внутреннему содержанию. Судя по обрывкам разговоров, стало ясно, что они — моряки. Долго были в плавании, сейчас вернулись домой. Пытались объяснить, что дома их ждут «жены», которые, как я понял, оказались седьмой водой на киселе, другими словами, сожительницы. В итоге выяснилось, что и сожительниц никаких у них в Хабаровске не было.
Они рассказали про случай, происшедший в Комсомольске после нашего отъезда. Над Амуром реактивные самолеты производили учебные стрельбы. Одна из пулеметных очередей попала в нефтеналивную баржу, и та взорвалась. У ребят произошел спор, кто виноват в случившемся: летчик или тот, кто давал цель для стрельбы? Мне кажется, летчику определенно влетит. Да и всем не поздоровится. Невозможно такое положение, чтобы гражданские объекты подвергались такой гибельной опасности. Своей фамилии я им не назвал, а также отказал в просьбе засняться с одним из них.
Я почему-то себя очень плохо чувствую от жары, а может быть, это происходит из-за плотного материала моего синего костюма. А вообще что-то странное творится в атмосфере. Не результат ли это испытаний американских водородных бомб? Такие же странные пертурбации испытывает и Япония.
Рубашки мне шьются (из китайского шелка, приобретенного мной в Совгавани). Как они получатся, не будут ли испорчены — не знаю.
Вчера закончили четыре хабаровских концерта (№№37—40). Сегодня у меня наконец день отдыха. Как я устал от всех этих дрянных людишек. Как они меня измучили!
Ночью шел дождь, освежил землю. Днем должно быть несколько прохладнее. Был у тещи Слюзко, одна рубашка завтра будет готова (белая — из штапеля). Уговорились об оплате за работу.
Завтра Михаил Петрович Ершов уезжает в Москву, отбор худож. самодеятельности они закончили. Я ему завидую, он может возвратиться к себе домой, в свой кров! А я?! За что я должен быть на каком-то полулегальном положении? Больше я себя виноватым не считаю. Хватит. Сейчас я затравленный зверь. И я больше не верю ни в какой гуманизм. На себе я испытываю одно лишь издевательство и несправедливость. Я сейчас невинен, как двухлетний младенец.
Вечером было производственное собрание бригады по поводу Кабалова (вероятно, из-за пьянок Михаила Ивановича и некоторых других его пороков. —
Вчера вторую половину дня спал как убитый, кто-то стучался ко мне, но я не мог пошевелить ни одним членом. Стучали несколько раз, но не мог даже ответить. Сновидения следовали друг за другом. Одно почему-то очень запомнилось. Опять мой обычный полет, но как будто наяву, я летаю и говорю сестрам, находящимся в комнате, что они присутствуют на явлении, которое перевернет все законы физики, что это открытие принадлежит мне и что я — единственный пока летающий человек, без всякого летательного аппарата. После пробуждения ощущение было настолько реальным, что мне пришлось сделать усилие, чтобы удержать себя от нелепых взмахиваний руками в попытке продолжать полет. Не есть ли это признак начала психического заболевания? Эти полеты преследуют меня всю жизнь. Но теперь они стали настолько ощутимыми, что я боюсь именно шизофрении. Вот и сейчас меня охватывает непреодолимое желание взмахнуть руками. Я боюсь одного, что, если я взмахну руками и полечу, это будет только моей галлюцинацией и началом сумасшествия. Ну, хватит этой чертовщины.
Я уже второй день в Красноярске, в котором никогда не был. Город старинный, исконно сибирский, купеческий. При беглом осмотре из автомобиля заметил несколько церквей. Мимо одной проехали — действующей, с бабами-нищенками на паперти. Необходимо сходить в три имеющихся в городе музея: краеведческий, дом-музей Сурикова по ул. Ленина, 92, и дом-музей И.В. Сталина, который находился здесь в ссылке. Все это очень интересно.