Известный писатель Сергей Довлатов, сам хлебнувший горечь лагерей, писал: «Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И всё же. Я хочу спросить: кто написал четыре миллиона доносов?»[13]
На полученные от добровольных помощников сведения о «врагах народа» карательные органы реагировали мгновенно.
Ночью во дворе раздавался скрип тормозов. По окнам дома скользили огни горящих фар. Хлопали дверцы автомобиля. Из чёрной машины выходили энкавэдэшники. У жильцов дома замирали сердца: «К кому?»
Служебный автомобиль, который в народе окрестили «чёрным вороном» предназначался для перевозки арестованных.
Как тут не вспомнить слова из песни: «…Чёрный ворон, чёрный ворон, что ты вьёшься над моею головой?»
И чёрный ворон, кружащий над головой, и появление «чёрного ворона» у подъезда дома предвещали беду.
Служебный автомобиль НКВД марки «ГАЗ М1», или просто эмка, имел помимо названия «чёрный ворон» ещё одно, редко встречающееся название «чёрная маруся». В стихах поэтессы Анны Ахматовой «Реквием» есть такие строки:
В 30-е годы старую русскую поговорку «Доносчику первый кнут» сменила другая: «Лучше стучать, чем перестукиваться».
Историки подсчитали, что более 90 % арестов были инициированы доносами «снизу».
Ночью 16 декабря 1934 года «чёрный ворон» остановился у подъезда дома, где проживали Богдановы. Раздался властный стук в дверь. Чекисты вошли в дом. Старший из них спросил:
– Евгений Иванович Богданов здесь проживает?
– Да, здесь, – ответила почувствовавшая беду Валерия Александровна.
Чекист протянул бумагу:
– Ордер на обыск. Юноша, станьте к стене.
При обыске в столе были найдены пистолет «Велодог», привезённый Валерией Александровной из Владивостока. И американский журнал, в котором бдительные чекисты обнаружили карикатуру на Сталина.
– Собирайтесь, Богданов. Поедете с нами.
– Но за что и почему? – только и смогла вымолвить Валерия Александровна. – Он же ни в чём не виноват…
– Не беспокойтесь, мамаша. Безвинных у нас не сажают. Разберёмся, – заверил чекист, который предъявлял ордер и руководил обыском.
Евгения привезли в ДПЗ (дом предварительного заключения) на Шпалерной улице. Конвоир втолкнул его в камеру, до отказа забитую людьми.
У Евгения в голове промелькнуло где-то прочитанное:
«Минута, когда заключённый увидит затворившуюся за ним дверь, производит на человека глубокое впечатление, каков бы он ни был – получил ли воспитание или погружён во мрак невежества, виновен или невиновен, обвиняемый ли он и подследственный или уже обвиняемый. Вид этих стен, гробовое молчание – смущает и поражает ужасом. Если заключённый энергичен, если он обладает сильной душой и хорошо закалён, то он сопротивляется…»
– Идите сюда, – подозвал его седоватый человек интеллигентного вида. – Вы по какой статье обвиняетесь? – спросил он.
– Да я ничего не знаю. Просто обыскали квартиру, засунули в автомобиль, и вот я здесь.
– Значит, кто-то настрочил на вас донос, – заверил Евгения спрашивающий.
– Да кому я нужен, – недоумевал Евгений.
– Поищите среди своих друзей, – посоветовали ему.
За неделю до первого вызова на допрос сидельцы, как могли, образовали Евгения.
«Главное, отрицайте все обвинения», – говорили они ему. А чтобы выжить, помните некоторые истины: никогда никого и ничего не бойтесь; никогда никого и ничего не просите; никогда никому не рассказывайте о себе; никогда никому не верьте.
Наконец Евгения вызвали на допрос.
За день до этого следователь допрашивал Шуру Шурыгину.
Сначала она отвечала на ничего не значащие вопросы. Потом следователь заявил:
– А сейчас напиши о том, как Богданов сотрудничал с иностранными разведками, как занимался подрывной деятельностью, как стал врагом народа…
– Да ничего такого не было. Он был прекрасно успевающим студентом. А когда собирались у него дома, он играл на пианино. Никаких разговоров, порочащих советскую власть, он не вёл.
Следователь потемнел лицом, ударил кулаком по столу, так что чернильница-непроливайка подпрыгнула и едва не опрокинулась.
Шура вся сжалась.
– Вот что, курва. Или напишешь всё, что тебе продиктуют, или пойдёшь по этапу за связь с врагом народа, – очень медленно проговорил следователь.
– Да как вы смеете, – пискнула Шура.
– Смею, смею, да ещё как смею, – издевательски произнёс следователь.
– Бери ручку, пиши, – приказал он.
Шура, глотая слёзы, писала под диктовку следователя:
