Комментаторы «Цветов Зла» установили в них многочисленные реминисценции из произведений ряда французских поэтов XIX века – предшественников и современников Бодлера (Ламартина, Сент-Бёва, Виньи, Гюго, Нерваля, Бореля, Делавиня, Барбье, Банвиля, Готье, Леконта де Лиля) вплоть до малоизвестных, а то и вовсе забытых имен (Максима Дю Кана, Полидора Бунэна, Альфонса Эскироса). И это не просто «переклички», а свидетельство универсальности, синтетического характера поэзии Бодлера, вобравшей в себя различные стилистические потоки и придавшей им художественное единство на новой, оригинальной основе.
Носители и духовные наследники барочной поэзии и постренессансного мировоззрения, блудные сыны церкви, изощренно-изысканные поэты, все они, познавшие жалкое положение человека в мире, сверх меры наслаждались очарованием греха и величием святотатства.
А почему, собственно, барокко? А Данте? А Вийон? А Ронсар? А ваганты? А патристическая поэзия Отцов Церкви? А поэзия Библии?
А разве не бодлеровские звуки льются с древнего Востока? Цюй Юань, бессмертные пьяницы Ли Бо и Ду Фу…
Или:
Некий великий, хотя и неведомый человек, а именно Дюламон, воспитанный на творениях св. Фомы, одним из первых заметил общее между метафизикой Бодлера и христианским богословием. Он впитывал в себя «Цветы Зла» и наслаждался ими как руководством, предназначенным для кающихся грешников. Он находил в них подтверждение ортодоксального учения о том, что падший человек стал жертвою зла и что «первоисточники его существа осквернены: тело – чувственностью, душа – нескромным любопытством и гордыней». Барбье д’Орвильи, последний мушкетер Церкви, тоже почуял приправленную пряностями глубинную религиозность поэта: он понимал, что Бодлер, вслед за старинными казуистами, изобразил мир таким, каким он стал после грехопадения. Проникновенная, глубокая вера в первородный грех служила основою его поэтического вдохновения, всецело заполненного злом и не ведающего иного спасения-искупления, кроме страдания.
Корни «Цветов Зла» следует искать в эпохе Франсуа I, чья улыбка, схваченная Жаком Клуэ, очень напоминает полуулыбку Бодлера, которую подстерег его друг, художник Эмиль Деруа. А если без улыбки, если всерьез, то корни «Цветов Зла» нужно искать в галантной атмосфере, заведенной Франсуа I в замках Фонтенбло, Шамбор, Блуа; оттуда она перекочевала в Версаль и Марли; оттуда – в салоны XVIII века – истинные школы красноречия и хорошего тона; оттуда – во вторую по счету, но первую по оригинальности книгу Бодлера «Салон 1846 года». Она была написана в тот краткий счастливый период, когда Бодлер жил в отеле Лозена. В этой же теплице были выращены и показаны друзьям почти все «Цветы Зла».
Не следует забывать, что великие поэты средневековья – Данте, Дешан, Вийон – поднимали те же темы, что и прóклятые, прежде всего Бодлер.
Или:
Воистину перед нами «два испорченных мальчика», которым было дано сказать самые страшные, но и самые нежные слова в мире…
С Вийоном Бодлера сближает «обнаженность сердца», жизненность, правдивость, сила чувств, глубоко пережитая полнота бытия.
