Федор ЧЕШКО
ПРОКЛЯТЫЙ
Конопатый мужичонка, которого Хорь невесть как исхитрился приметить среди злобно насупленной боярской дворни, хорошо знал дорогу. И морочиться с ним не пришлось - дали только поглядеть на то, что сталось с прочими. Проняло мужика, враз стал говорлив и угодлив.
И вот теперь стоит, переминается с ноги на ногу в чавкающей болотной жиже, раболепно засматривает в едва различимые в предвечернем сумраке лица верховых: вот, дескать, не слукавил, не обманул, привел, куда велено.
Верховые помалкивали. Не то, чтобы тревожились они, или в силе своей усомнились, - просто такого, увиденного, никто не ждал. Хорь выпростал ногу из стремени, пнул мужика-провожатого в плечо, шепнул:
- Что ж ты, башка твоя кочерыжкой, плел? Нешто сторожки такими бывают?
Мужичок всхлипнул, задышал часто-часто, собрался было пояснять да оправдываться, но Хорь, перегнувшись с седла, сгреб его пятерней за бороду, прошипел в лицо: "А ну, тихо!" Потом выпрямился, глянул на хмурящегося Чекана:
- Ну, говори, Василий, чего делать-то? У меня уж сабля сама из ножен выползти норовит.
Чекан молча супился, комкал в кулаке холеную бороду, цепко ощупывал взглядом открывшееся впереди строение. Крепкий частокол, тяжкие, медными полосами кованные ворота, вскинувшаяся в вечернее небо тесовая крыша, узкие окна-бойницы... Вот тебе и сторожка. Экая хоромина - острог, да и только. И что же теперь? Сколько собрал боярин к себе в болотное логово холопей да приживальщиков? Может статься, что десятков пять, а может и того поболее будет - терем большой, вместительный. Силы-то хватит вломиться в гадючье гнездо, как вот нынче утром в палаты его вотчинные вломились, и боярина порешить в рубке - тоже дело возможное (он хоть и стар, да не робок, сабли не напоив бежать не станет), да только... Приказано живым его доставить, целехоньким. Удастся ли? Нельзя, чтобы не удалось. Григорий Лукьяныч Скуратов-Бельский к удачливым ласков и милостив, а к неудачливым... Не верит Малюта в неудачливость, вот беда-то в чем. А в измену он верит охотно.
Тихо за черным частоколом, ни железного звяканья, ни конских всхрапов, ни голосов человечьих - ничего не слыхать. Но оконца светятся, есть там, стало быть, кто-то. Кто? Сколько их? Эх, незнание хуже пытки... И собаки на дворе не брешут. Почему? Неужто нету их там? Хоть и странно это, а похоже, что так. Иначе уж почуяли бы чужих, тревогу бы учинили.
А ведь частокол, пожалуй, не больно-то и высок, с коня перемахнуть плевое дело. Так что, понадеяться на авось?
Лес уже сделался по-ночному темен, и в беззвездном небе бурым нечистым заревом дотлевал закат. Этак скоро и руки своей не увидишь.
Под внезапным порывом не по-летнему стылого ветра неприязненно зароптала жесткая листва окрестных кустов. Чекан знобко передернул плечами и вдруг решился:
- Вот что, братва, обложите мне эту берлогу со всех сторон, а как я трижды вороной прокаркаю, лезьте через тын да ломитесь в терем - в окна, в двери ломитесь, во все щели, без пальбы да крика, молчком, чтоб как снег на голову.
Он успел поймать за шиворот Хоря, наладившегося было вслед за прочими, повернул его лицом к себе:
- Ты постой, тебе и тут дело сыщется. За этим вот присматривать будешь. - Он мотнул бородой в сторону изводившегося нехорошими предчувствиями мужика.
Хорь злобно сплюнул. Это, стало быть, всем - веселая забава с острым железом, а ему - тоскливый караул над смердом никчемным. За какие грехи? Однако вслух выражать свое недовольство он все же поопасался: Васька парень горячий и пуще всего не любит, чтоб поперек ему говорили.
А Чекан уже и не глядел на Хоря. Он слушал, как лесная темень оживает негромким похрустыванием, позвякиванием, как наливается она тихим сдержанным гулом, будто осыпается на болота тяжелый неторопливый дождь, конные обтекают частокол. Шумно, шумно ломятся, черти! А что делать? Конь - не волк, чтобы красться на мягких лапах. Э, ладно. Авось прохлопает боярская оборона. А хоть бы и не прохлопала - все равно не уйти ему. Только бы и впрямь он здесь оказался, пес...
Чекан тронул поводья, придвинулся ближе к мужику (едва не наехал конем на несмеющего уклониться), проговорил тихо, вроде бы даже душевно, только от душевности этой несчастного ледяной пот прошиб.
- Так ты верно ли знаешь, что боярин твой здесь? Лучше уж сейчас сознавайся, коли соврал.
- Батюшка, сам рассуди: где ж мне знать наверное? Он же со мной совета не держит. Мое дело - оседлай да подай, а куда он ехать удумал, то ему одному ведомо. А только сам я вчерась слыхал, как боярин с захребетником своим Никишкой Полозовым уговаривался чуть свет отправляться, да радовался, что дочку вскорости повидает.
Чекан круто заломил бровь:
- Стало быть, старый хрен дочь свою на болотах прячет? Давно ли?
- Давно, милостивец. - Мужик поскреб бороденку, подумал. - Годов пять уж минуло, как он эти вот палаты для нее выстроил.
- Слыханное ли дело, чтобы боярская дочь пять лет прожила в дебрях дремучих! Ты не врешь ли?
- Да чтоб мне с места не стронуться! - истово закрестился мужик.
