В любом ограблении главное — хороший план. И никто лучше Дортмундера этого не знает, ведь именно ему и предстоит составить свой очередной гениальный план для похищения великолепного изумруда. Проблема только в одном — изумруд, похоже, проклят и одним единственным планом тут не обойтись. Возможно, знай, сколько в итоге придётся поработать, Дортмундер и его команда отказались бы сразу, но слишком уж заманчиво всё выглядело поначалу.
Дортмундер высморкался.
— Господин директор, — сказал он. — Трудно представить, как я ценю то, что вы для меня сделали.
Не зная, куда деть носовой платок, он смял его в кулаке. Директор Оутс лучезарно улыбнулся и, обойдя письменный стол, похлопал Дортмундера по руке.
— Полное удовлетворение приносят лишь те, кого мне удалось спасти.
Он принадлежал к новому типу чиновников — образцовый слуга народа, атлетически сложённый, энергичный, приверженный к реформам идеалист, открытый и дружелюбный. Дортмундер его ненавидел.
— Я провожу вас до ворот, — прибавил директор.
— Право, не стоит трудиться, — сказал Дортмундер. Носовой платок в его руке был холодным и скользким.
— Это доставит мне удовольствие, — настаивал директор. — Я буду счастлив: вы выходите за ворота и, знаю, никогда больше не сделаете дурного шага, никогда больше не вернётесь в эти стены. Значит, и я сыграл роль в вашем перевоспитании. Вы не представляете, какое я получаю от этого удовольствие.
Дортмундер не получал никакого удовольствия. Он продал свою камеру за триста долларов: в ней был умывальник с горячей водой и работающим краном! Камера переходом соединялась с комнатой медицинской сестры, и это было очень существенным при определении цены. Деньги должны были отдать в момент выхода из тюрьмы, не раньше, так как при обыске их отобрали бы. Но как ему передадут деньги, если рядом — директор?
Предчувствуя опасную ситуацию, он взмолился:
— Господин директор, в этом кабинете я всегда видел вас, в этом кабинете я слушал ваши…
— Идём, идём, Дортмундер, — оборвал его директор, — поговорим по дороге.
И они бок о бок направились к воротам. Пересекая большой двор, Дортмундер увидел Кризи, человека, который должен был вручить ему эти триста долларов. Тот сделал несколько шагов навстречу, потом резко остановился и беспомощно махнул рукой — «ничего не поделаешь».
Дортмундер, в свою очередь, тоже сделал жест: «Знаю, чёрт возьми!»
У ворот директор протянул руку:
— Желаю успеха, Дортмундер. Осмелюсь добавить, что надеюсь больше никогда вас не увидеть.
Он хохотнул. Это была шутка. Дортмундер переложил платок в левую руку, а правой пожал руку директор:
— Я тоже надеюсь больше никогда вас не увидеть, господин директор.
Это не было шуткой, но он тоже хохотнул. Лицо директора слегка передёрнулось:
— Да, — промямлил он, — да…
И посмотрел на свою ладонь.
Высокие ворота отворились. Дортмундер вышел, и ворота снова закрылись. Он был свободен, он заплатил свой долг обществу.
Он также потерял триста долларов, чёрт возьми, деньги, на которые он рассчитывал. У него оставалось лишь десять долларов и железнодорожный билет.
В сердцах он бросил носовой платок на тротуар.
Келп увидел, как Дортмундер вышел на солнце и около минуты стоял у ворот, оглядываясь по сторонам. Келп хорошо знал это чувство: первая минута свободы, свободный воздух, свободное солнце… Он подождал, не желая портить Дортмундеру удовольствие, но когда тот, наконец, пошёл вдоль тротуара, Келп включил мотор и медленно поехал за ним.
Отличная машина — чёрный «кадиллак» со шторками на боковых окнах, кондиционером, автоматической коробкой передач, специальным устройством для опускания дальних фар при оживлённом ночном движении и ещё массой всяческих штучек.
Келп предпочитал приехать в Нью-Йорк на машине, а не в поезде, поэтому отправился предыдущей ночью на поиски. Подходящий автомобиль он приглядел на Восточной Шестьдесят седьмой улице. Судя по номеру «МД», машина принадлежала врачу; Келп любил медиков, потому что они вечно оставляли ключи в машине. И на этот раз благородная профессия его не разочаровала.
Сейчас на машине стоял, разумеется, совсем другой номер — государство не зря четыре года обучало Келпа мастеровитости.
Тихонько урчал двигатель, шуршали по грязному асфальту шины, а Келп думал об удивлении и радости, которые Дортмундер испытает при виде друга. Он уже собирался подать ему знак клаксоном, когда Дортмундер внезапно повернулся, посмотрел на чёрную, молчаливую, с задёрнутыми занавесками машину, мрачно следовавшую за ним и, охваченный паникой, внезапно помчался, как заяц, вдоль стены тюрьмы.
На щитке приборов, около дверцы, были четыре кнопки, управляющие четырьмя боковыми окнами «кадиллака». Келп на свою беду вечно путал, какая кнопка какому окну соответствует.
Он нажал на одну из них, и скользнуло вниз заднее стекло.
— Дортмундер! — закричал он, нажимая на акселератор. «Кадиллак» сделал рывок вперёд и стал зигзагами приближаться к Дортмундеру, в то время как Келп безуспешно старался обнаружить нужную ему кнопку. Опустилось левое стекло, и он опять позвал Дортмундера, но тот его не услышал. Келп ткнул в другую кнопку, и заднее стекло поднялось.
«Кадиллак» стукнулся о край тротуара и немного заехал на него, потом повернул прямо на Дортмундера, который прижался спиной к стене, расставил руки и безумно завизжал.
В последнюю секунду Келп надавил на педаль тормоза. «Кадиллак» встал, как вкопанный, а Келпа бросило на руль.
