Нюхль — невидимый, я — почти не замечающий ничего вокруг, кроме цели. Я игнорировал удивлённые взгляды медсестёр и ворчание пациентов. Время было против нас.
Приёмный покой встретил нас своей обычной, хаотичной суетой — стоны, крики, запах крови и дезинфекции. Но Нюхль уверенно повёл меня в дальний, самый тихий угол, к молодому парню, сидевшему на кушетке у окна.
Парень выглядел абсолютно, почти оскорбительно здоровым.
Лет двадцать пять, крепкого телосложения, лёгкий загар, модная стрижка. Он лениво листал какой-то дешёвый глянцевый журнал. Никаких признаков болезни.
Я посмотрел на Нюхля с немым вопросом: «Ты уверен?»
Ящерица встала на задние лапы, трагически закинула голову назад и с артистизмом изобразила повешение — высунула язык, дёрнулась всем телом и замерла.
Он умрёт. И очень скоро.
Я подошёл ближе, делая вид, что ищу кого-то в другом конце зала. Активировал зрение.
И… ничего.
Потоки Живы текли ровно, органы светились здоровым, уверенным свечением. Всё в норме…
Стоп. Не всё.
Я пригляделся к его сердцу… И увидел её. Рябь.
Едва заметная, хаотичная дрожь в самой энергетической структуре, в «программном коде» его сердечного ритма. Это была не болезнь, не физическое повреждение.
Это был врождённый, тикающий дефект. Словно в идеальном часовом механизме одна крошечная шестерёнка была с изъяном и вот-вот должна была соскочить со своей оси.
Синдром удлинённого интервала QT. Врождённая электрическая аномалия сердца. Одно неверное движение, один резкий всплеск адреналина — и фибрилляция желудочков. Фатальная аритмия.
Мгновенная смерть.
Я смотрел на него и удивлялся. Он ведь сидел, листал журнал, улыбался своим мыслям, совершенно не подозревая, что живёт на пороховой бочке, и фитиль уже догорел почти до конца.
Парень отложил журнал на кушетку, встал. Лениво, с наслаждением потянулся так, что хрустнули суставы. Сладко, во весь рот зевнул, прикрыв рот ладонью.
А затем, насвистывая незамысловатую мелодию, направился к старому автомату с газировкой, который стоял у стены.
Он сделал шаг. Второй.
И на третьем шаге его тело просто выключилось.
Никакого крика. Никакого стона. Никакой агонии.
Он просто рухнул на кафельный пол, как подкошенный мешок с песком. Глухой, тяжёлый удар тела о плитку разнёсся по приёмному покою, заставив всех обернуться.
Был человек — и нет человека.
Я был рядом через секунду, расталкивая замерших в недоумении медсестёр. Опустился на колени.
Пальцы на сонную артерию — пусто. Ни единого толчка.
Ухо к груди — тишина. Зрачки, до этого живые и ясные, на моих глазах начали стремительно, неестественно расширяться, заполняя собой всю радужку.
Своим некро-зрением я видел, что фибрилляция желудочков все-таки возникла, и наступила клиническая смерть с отсутствием пульса. Таймер был запущен. У меня было не больше пяти минут, чтобы вернуть его обратно.
— Дефибриллятор! — заорал я так, что весь приёмный покой замер. — Быстро!
Мои руки двигались на автомате. Расстегнул его рубашку, начал непрямой массаж сердца. Тридцать сильных, ритмичных нажатий, два быстрых вдоха «рот в рот».
И параллельно — тонкая, почти невидимая струйка моей Живы, направленная прямо в его остановившееся сердце.
Давай, работай! Ты молодой, сильный! Не время умирать из-за заводского брака!
Подоспевшая медсестра подкатила дребезжащий дефибриллятор и начала прикреплять электроды к груди парня. На маленьком экране дефибриллятора появилась почти идеально ровная, едва подрагивающая линия.
— Доктор… там асистолия… почти прямая линия… — констатировала она.
— Я вижу не то, что видишь ты! — ответил я. — Там фибрилляция, мелковолновая! Готовьте разряд! Двести джоулей!
Медсестра с сомнением посмотрела на меня, но все же подчинилась. Я нарушал протокол, но видел истинную картину электрического хаоса в умирающем сердце.
Я схватил электроды, смазывая их гелем. Вокруг нас стал образовываться кружок из пациентов и персонала больницы. Они загораживали свет. Давили на меня со всех сторон.
— Всем отойти! — рявкнул я.
Разряд. Тело дёрнулось, выгнулось дугой. На мониторе — прямая, безразличная линия.
— Ещё! Разряд двести джоулей!
Второй разряд. Снова ничего.
Я вернулся к компрессиям, вливая в него всё больше и больше Живы. Пот заливал мне глаза, руки, давившие на его грудину, начинали неметь от напряжения.
— Триста шестьдесят джоулей! Максимум! — прокричал я.
Третий, самый мощный разряд.
И — чудо.
Хаотичные, предсмертные всплески на мониторе вдруг начали выстраиваться в ритм. Слабый, неровный, как у раненой птицы, но это был ритм! Жизнь возвращалась.
Парень судорожно, с хрипом вдохнул. Его тело выгнулось, а затем обмякло. Он не открыл глаза. Не закашлялся. Он просто снова начал дышать. Пульс на сонной артерии забился слабой, но упрямой ниточкой.
Он был жив. Но всё ещё без сознания.
— Он дышит! — выдохнула медсестра.
— Дышит, — подтвердил я, вытирая пот со лба рукавом халата. — Но мозг был три минуты без кислорода. Он может и не прийти в себя.
Я обернулся к ней.
