Так вот и получилось, что проспавший до заката Густав проснулся в еще более дурном расположении духа, чем ложился. Правая рука больше не беспокоила, но, глядя на бесстрастные лица Высших, Густаву хотелось ухватить что-нибудь тяжелое и проломить им обоим головы.
— Что значит — в Кельме меня никто не ждет?! — едва сдерживая ругательства, стиснул кулаки темный сотник. — Меня отправили сюда для участия в штурме. Я свое дело сделал. Мне надо вернуться обратно! Слышите? Обратно!
— Тебя там никто не ждет, — пожал плечами Высший в плаще, чьего лица Густав так и не сумел толком разглядеть.
— А сам ты не найдешь дорогу, — предупредил второй — тот, который щеголял в новой шляпе. Не столь широкополой, но зато с золотой пряжкой, украшавшей высокую тулью.
— Путь открыть несложно…
— Но какой смысл?
— Я попытаюсь, — решительно заявил сотник. — Когда вы сможете открыть путь?
— Да прямо сейчас, — фыркнул Высший, недовольный тем, что человек пропустил его предупреждение мимо ушей, и носком сапога прочертил по влажной после дождя глине круг. — Иди…
Густав с опаской встал в центр круга и недоуменно уставился на Высших, но те отвернулись и зашагали прочь. А в следующий миг под ногами сотника провалилась земля, и, с трудом сдержав уже готовый вырваться крик, он ухнул в распахнувшую свои объятия пустоту.
Пустота раскинулась вокруг Густава серой бездной, поманила бессмертием, посулила беспредельное могущество. И он мог бы поддаться, соблазниться предлагаемой в дар вечностью, когда бы не пожиравшая его изнутри ненависть. Именно черное пламя ненависти, питаемое прятавшейся в душе человека тьмой, отпугнуло лишенных материального обличья обитателей серой мглы и развеяло в прах призванные подавить волю смертного чары.
Собрав воедино остававшиеся в нем крупицы силы, Густав заставил их вспыхнуть, подобно огню маяка, и ощутил дрожью пробежавший по телу отклик. Обитавшие в пустоте бесы недовольно зашипели, но человек легко выскользнул из их призрачных объятий и вернулся в нормальный мир.
С трудом перевалившись через невысокий бортик бассейна, сотник плюхнулся на холодные камни брусчатки, с нескрываемым наслаждением обругал двух потерявших от испуга дар речи солдат королевского пехотного полка, и принялся выгребать из волос колючие льдинки.
Одежда вновь промокла до нитки, все тело болело, будто он добирался до Кельма ползком, а сбившееся вечность назад дыхание никак не удавалось успокоить. Но тем не менее Густав Сирлин был просто счастлив. И вовсе не тому, что сумел вырваться из объятий слишком уж гостеприимной пустоты. Нет, в превосходное расположение духа его привел открывавшийся от фонтана вид на замок. Замок, над которым по-прежнему гордо развевались красно-черные знамена Вильгельма Пятого.
— В чьих руках город? — прокашлявшись, спросил Густав у вытянувшихся по стойке смирно солдат и, разогнав в разные стороны плававшие в фонтане льдинки, сполоснул испачканные о брусчатку ладони.
— Город взят, ваша милость…
— А замок?
— Не можем знать, ваша милость, — упер в мостовую древко копья солдат, — нас здесь оставили…
— Ясно.
Откинув с лица мокрые волосы, Густав перевел взгляд на мраморное изваяние посреди фонтана — вставшего на дыбы единорога с отбитым копытом — и вдруг вспомнил, как мальчишкой дрался здесь с другими сорванцами при дележе найденных в воде медяков. И как несколькими годами позже телега с рассаженными по клеткам сыновьями Ульриха Сирлина медленно, очень медленно объезжала площадь, перед тем как выехать на улицу, уходящую к замку.
Густав шагнул от фонтана, припоминая, как именно здесь ему рассадило губы пролетевшее меж прутьев клетки яблоко. Он мотнул головой, прогоняя начавшие оживать воспоминания, и решительно зашагал к подножию холма. Но воспоминания не отставали, будто учуявшие добычу гончие, они бежали по пятам и жгли, жгли, жгли душу своими укусами.
