Тут лязгнул запиравший окошко засов, я плюхнулся на кровать и, как обычно, выставил в сторону двери средний палец. Не менее традиционно усатый надзиратель помянул бесово семя и отправился дальше.
А я в который уже раз обругал себя за несдержанность.
Нет, не за неприличный жест, ерунда это. Проявить благоразумие стоило пару лет назад, в разгар нашумевшего в определенных кругах дела «Ржавой кирки». Так нет же — сорвался! Кому не стоило, нахамил, кому стоило — но втихаря! — прилюдно физиономию начистил. И угодил сюда.
И, что самое паскудное, всерьез меня теперь в надзорной коллегии никто не воспринимает. Использовать используют, а все разговоры об освобождении обычно заканчиваются ни к чему не обязывающей фразой «поживем — увидим». Уроды…
Как обычно, пришли за мной ближе к полудню. Но вместо тюремных надзирателей пожаловали крепкие парни, изукрашенные очень уж необычными татуировками, не похожими ни на воровские наколки, ни на те, что набивают себе в портовых кабаках подвыпившие моряки. Никаких ножей, виселиц, якорей, утопленников и русалок — у старшего на шее перевернутый пентакль виднеется; у того, который мне кожаное одеяние брата-экзорциста приволок, из-под обшлага на кисть вязь странных символов выползает. Разве что третий мордоворот простенькой восьмиконечной звездой на виске отделался.
— Собирайся, — распорядился старший.
Кучей сваливший на кровать одежду парень отошел к двери, его напарник прошелся по камере, с интересом поглядывая по сторонам.
Я смерил хмурым взглядом пожаловавших за мной мордоворотов и принялся разбирать одежду. Штаны, сапоги, перчатки. Широкополая шляпа и плащ со споротыми бубенцами. Не хватает только маски, но она, по большому счету, и ни к чему.
— Ну? — поторопил меня бугай с вытатуированной на виске звездой, поймал спокойный взгляд командира и сразу же заткнулся.
— Что — ну? — Я напялил кожаную шляпу и принялся застегивать плащ.
Парень промолчал. Старший тоже не стал сотрясать воздух впустую и молча указал на выход.
— Опять чокнутого какого-нибудь приволокли? — Сдвинув широкополую шляпу на затылок, я остановился в дверях.
— Иди давай.
— Куда?
— Дорогу не знаешь?
— А вы?
— Заткнись и шагай! — вполне ожидаемо рявкнул наконец выведенный из себя старший охранник.
Короткостриженый верзила выглядел лет на сорок, но явно был способен дать фору подчиненным. Ветеран? Должно быть. И уволился точно не так давно — армейские замашки сразу видно…
— Знаешь, сержант, — широко улыбнулся я, — если дойдет до мордобоя, самое меньшее — кто-то из нас не придет туда, где ему сегодня стоит появиться. Такая вот ерунда…
— Тебя ждут в зале дознания. Задачу поставят на месте. — Сержант глянул на расплывшегося в довольной улыбке надзирателя и нахмурился. — Такой ответ тебя устроит?
— Пошли тогда, раз уже ждут, — тяжело вздохнул я и зашагал к перегородившей коридор решетке. А чего тянуть-то? Интересно же, чего в этот раз у них стряслось.
В зале дознания меня и в самом деле уже ждали. И даже успели подготовиться: развешанные на стенах светильники оказались заправлены ламповым маслом, в жаровне курилась легким дымком заранее заготовленная травяная смесь, щедро сдобренная сосновой смолой. А вокруг намертво приколоченного железными костылями к полу стула, занятого заголенным по пояс арестантом, и вовсе кто-то мелом вывел несколько вписанных в круг пентаклей.
— Светильники зажигайте, — распорядился я и оглядел собравшихся в зале людей.
А компания подобралась, надо сказать, необычная. Из надзирателей — никого, светильниками подручные сержанта занялись. Писарь за небольшой конторкой в углу пристроился, перья подтачивает. Лекарь тюремный со скуки мается, но ему деваться некуда — служба есть служба. Да еще непонятный хлыщ, выражением бородатого лица напоминавший обиженного на весь белый свет приказчика, от стены к стене вышагивает. Только вот приказчику здесь делать совершенно нечего. Приказчик здесь исключительно на том самом стуле посреди пентакля оказаться может…
Дождавшись, пока охранники разожгут все светильники, я прошелся вдоль стен, разглядывая свежую побелку. Нигде ни трещинки, ни темного пятнышка. Потолок тоже в порядке. На полу натоптано, но это не беда. Главное, линии пентаклей нетронуты.
Я прикрыл глаза и попытался ощутить энергетику подземелья. И сразу будто в потолок макушкой ткнулся. Ни вздохнуть, ни выдохнуть — ребра в ободья рассохшейся бочки превратились. Смахнув покатившиеся из глаз слезы, я помотал головой и направился к тюремному лекарю. Открутил крышку с протянутой эскулапом фляжки, чуток пригубил обжегшей глотку огнем полынной настойки и спрятал пузатую емкость под плащ.
— А… — разинул рот ошарашенный такой наглостью лекарь.
— Потом верну, — отмахнулся от него я и вернулся к арестанту.
