Ожидалось, что поднимется шум и против «Карьериста» начнется крестовый поход власти. Марина приготовилась отражать нападки мэровской камарильи и защищать Катерину. Но ничего подобного не случилось! То есть от возмущенных народных масс письма шли сплошным потоком — как электронные, так и «живые». Разумеется, возмущались не статьей, а мэром. Однако власть предержащие молчали. И постепенно все затихло. Получился, как говорила сама Марина, ожидавшая скандала, семипудовый пшик. Однако через какие-то каналы дошла весть о том, что мэр очень сильно разгневался-таки и не полез в драку только по зрелом размышлении, но кому-то из «ближних людей» посулил, что достанет-таки эту Катерину и этот «Карьерист».
Ну что ж, это весьма походило на правду — и на версию…
Катерина немедленно начала чувствовать себя узником совести и невыносимо задрала нос. Марина утирала слезы умиления. Робкая попытка Алёны выразить сомнение была с негодованием отметена. И она поняла, что ей здесь больше делать нечего, в этой атмосфере всеобщей борьбы за права человека, а потому тихонько и незаметно слиняла — и пошла домой, притормаживая под каждым сиреневым кустом и размышляя о неувязках, которые так и выпирали из «мэровской версии».
С одной стороны, конечно, уши у всех начальников длинные, вполне могут расслышать и то, что говорит и какие отдает распоряжения начальник городского следственного управления. С другой стороны… как-то мелко все это выглядело и отдавало очень большой самодеятельностью. Будь Алёна мэром, уж она нашла бы более конкретный и весомый способ расквитаться с обидевшей ее газетой! И не один. А тут какой-то фарс, правильно Катя говорила. Не похищение, а пародия. Что-то здесь не так… то есть здесь не так все! И без Муравьева не разобраться, пожалуй. Конечно, девчонки напишут заявление на Москвича и его черноглазого сообщника, но что-то подсказывало Алёне, что делу вряд ли будет придан надлежащий ход. Ничего не случилось, и вправду так! Ну, поднимет шум «Карьерист»… А толку-то?
Пожалуй, тут не обойтись без Муравьева. Все-таки не только журналистки едва не стали жертвами в этой истории. Могла пострадать и Алёна Дмитриева. Разумеется, она могла присовокупить свое заявление для усиления, так сказать, впечатления. Но как объяснить присутствие в своей квартире незарегистрированного газового пистолета?! Как бы тут не вышло классического — пошли по шерсть, вернулись бриты. В том смысле, что можно ведь подлететь под очень крупный штраф. Оно ей надо?
А вот и ее двор. Алёна постояла под сиренью и поблаженствовала. Вот-вот жасмин зацветет… Надо сегодня музыку не включать вечером. В прошлом году в это время соловьи пели прямо тут, во дворе, в вершинах берез. А вдруг и в этом году услышать их голоса?
Она медленно поднялась на крыльцо и остановилась, роясь в сумке в поисках ключа от домофона и оглядываясь на сирень и березы. В это мгновение домофон пискнул и дверь открылась. В проеме стояли два человека в полицейской форме.
— О, как здорово, что вы меня впустили, — улыбнулась Алёна. — Разрешите пройти?
— А вы случайно не гражданка Ярушкина из семнадцатой квартиры? — спросил один из полицейских, несколько повыше ростом и смуглый.
— Она самая, — сказала Алёна. — А что? Какие-то проблемы с охраной? Вы из отдела охраны?
— Да нет, мы из райотдела полиции, — сказал этот смуглый. — Младший лейтенант Скобликов. Скажите, Ярушкина, у вас есть разрешение на ношение огнестрельного оружия?
— Господь с вами, — изумленно сказала Алёна. — Ни разрешения, ни…
— Если нет разрешения, почему вы его храните? — перебил Скобликов.
— Что я храню?! — вытаращила глаза Алёна.
— Огнестрельное оружие, — терпеливо повторил Скобликов. — Поступило заявление. Позвольте пройти в вашу квартиру, гражданка Ярушкина. Дело серьезное, и на улице его мы решать не будем.
И он сделал приглашающий жест, пропуская Алёну в подъезд.
Она вошла медленно, со странным ощущением, что входит в тюремную камеру, и тяжелая подъездная дверь медленно и пугающе захлопнулась за ней… совершенно как дверь камеры.
Правда, не прозвучало необходимого (если судить по романам) скрежета надзирательского ключа в замке, но, с другой стороны, наверное, бывают в камерах и автоматические двери, верно?
Мезенск, 1942 год
