– Да сейчас-то уже все хорошо, – улыбнулась Спасская хищно. – Родители, правда, намекают на повторный брак, но я их послала. Я ведь пыталась жаловаться, а маман знаешь, что сказала? Терпи, имя того стоит. Имя стоит, Марин, а дочь их не стоит! Так что нет у меня теперь родителей. Я и девочки.
– И я есть, – напомнила я.
– И ты, – она все-таки всхлипнула, поставила чашку с чаем, к которому не притронулась, на стол, а потом тихо зарыдала. Катька моя, Катька, что же он делал с тобой, если ты даже плачешь беззвучно?
Я встала, обняла ее, и она долго плакала, поскуливая, как собака, пока совершенно не обессилела. Только сидела, и вздрагивала, и казалась совершенно истощенной.
– Прости, Мариш.
Я сжала кулаки. Вот сейчас, если бы каким-то чудом воскресший Симонов вошел в гостиную, я бы его убила. Растерзала просто.
Катька трясущимися руками вставляла в мундштук сигарету, а я достала свои, и мы закурили.
– Плохие привычки у нас общие, – хрипло сказала она и засмеялась. Я улыбнулась мрачно, ненавидя этот дом и понимая, что вряд ли засну сегодня.
– Тебе надо выпить, Кать, – предложила я, оглядывая гостиную. – Где тут можно разжиться коньяком?
Ей, по-хорошему, нужен был психотерапевт, но за неимением оного на вечер сгодился и алкоголь. Я пила мелкими глотками – все-таки завтра на работу, – курила и рассказывала о себе. О жизни до того, как нас нашли. И было мне хорошо. Так бывает, когда делишь боль на двоих.
– Да уж, – сказала она через час, уже совершенно успокоившаяся – только припухшие глаза да красный нос напоминали о недавних рыданиях, – потрепала нас судьба, Мариш. Не пойму, за что? Почему?
– Просто так? – предположила я, пожав плечами. – Иногда вещи происходят просто так, Кэти.
– Нет, Марин, – подруга покачала головой. – Все всегда имеет свою причину. Но мы можем никогда ее не узнать.
Катя всегда любила философствовать.
– Что ты станешь теперь делать? – полюбопытствовала я. В голове уже немного шумело, а Спасская вообще была пьяной и задумчивой. Но это точно лучше, чем трезвой и испуганной.
– Продам дом, – она огляделась с отвращением, – куплю что-нибудь приятное, буду детей воспитывать. Что еще остается, Марин?
– А поступить в университет? Ты же мечтала?
Она усмехнулась.
– Да кому я там нужна, кобыла великовозрастная? Туда в шестнадцать-семнадцать поступают, а мне двадцать четыре скоро будет. Что, учиться среди вчерашних школьников?
– А почему нет? – спросила я. – Почему, Кать? Ты свободна. Ты можешь делать что хочешь. Нет больше клетки, не создавай ее себе сама. Пойдешь учиться, мужчину найдешь… хорошего… чтобы ноги тебе целовал.
Она налила себе еще коньяка, глотнула, скривилась.
– Какой мужчина, Марин? Я после Симонова даже смотреть в их сторону не могу. Хотя, – она прикрыла глаза и как-то очень по-женски улыбнулась, – был один. Всего один, но какой!
– И кто он? – полюбопытствовала я, положив в рот маленький треугольничек с паштетом.
– Писатель, – Катя стряхнула пепел в пепельницу, но неудачно, и он просы́пался на столик. – Он, кстати, про вас информацию искал. Не знаю, издал книгу или нет. Встретились один раз, и всё. Незадолго до смерти Симонова.
В голове зазвонили тревожные колокольчики.
– Зовут Инклер. Ев-ге-ний Инк-лер, – она так тягуче выговорила это имя, так выгнулась, потянулась при этом, что сразу стал понятен весь контекст, все то, что осталось несказанным. Я схватила сигарету. – Я звонила… но у него телефон заблокирован. Самое забавное, что я все эти годы ни разу Симонову не изменяла, а тут как попутал кто.
Да, и я даже знаю кто. Попутал. Права Кэти, плохие привычки у нас общие. И, видимо, он дал ей другой телефон. Было бы забавно, если бы подруга позвонила ему, а ответила я.
Я затянулась и как-то успокоилась. Ненавижу Кембритча. Ничего ведь не изменилось.
– Я тогда опять на грани была, – продолжила рассказывать Спасская, – даже таблеток купила, чтобы наглотаться. Только девочки останавливали, и то… думала, так лучше будет. А тут он. Одна ночь – и я поняла, что стоит жить. Смешно, – она невесело усмехнулась, – не для детей, не для себя, а из-за одного мужика.
Ну что же, спасибо тебе, Люк. За то, что я могу поговорить с ней. Но как же противно… знала бы Катя, что он просто так творчески к заданиям подходит. Ни за что не скажу.
– Жить стоит, – твердо произнесла я, – всегда стоит, Катюх. Тебе надо бы к специалисту, подруга, пусть мозги поставит на место.
Она внимательно посмотрела на меня.
– А ты как была, так и осталась прямолинейной, Рудложка.
– Эти шесть лет не стоят того, чтобы нести их в себе всю жизнь, Кать, – ага, легко советовать другим. – Тебе двадцать три. Впереди столько всего! Ты богата, молода, красива, у тебя две дочери… да мужики будут умолять о возможности просто прикоснуться к тебе. Вот что, – все-таки алкоголя оказалось чуть больше, чем нужно, – в субботу у Васи день рождения. Тебе должны были выслать приглашение. Приходи. Будем начинать жизнь с чистого листа.
– Траур, Мариш, – напомнила она.
