Тут я пришел в себя немножко, подошел к нему, думаю – гори оно все, сейчас я тебе врежу. Он отступил и говорит:
– Ладно-ладно, забирайте! Только деньги сразу!
Кошелек у меня с собой был, он пятерку взял и сразу смылся. А мы рванули в номер, развязали мешок. Вылез кот, черный как головешка, весь взъерошенный, дрожит. Мы сидим, на него смотрим и молчим…
Потом я говорю:
– Маринка, коты знаешь как долго могут жить!
Тут она разревелась и полезла целоваться. Не поймешь этих баб.
Я сижу за письменным столом в бывшей Митькиной комнате за пишущей машинкой. Маринка чем-то позвякивает на кухне. Слева лежит книжка, раскрытая и придавленная плексигласом. Справа – стопочка листков с готовым переводом. Кот Яшка сидит тоже слева, внимательно следит за моими руками. Поседел Яшка, я уже давно замечаю. Удивительно даже, я не думал, что коты тоже седеют.
Что врать-то: я первое время боялся – мало ли что с ним может случиться? И только потом понял главное.
Мне бояться нечего, вот Яшке – это да. Но пока я жив, ему ничего не грозит.
– Яшка! – говорю я, а он говорит: «Мррр?» Точно как Тимошка.
– Ты не бойся, – продолжаю я. – Я тебя не подведу. Люди долго могут жить. Веришь?
Он вроде верит.
Я оглянулся.
Я стоял на Мельничной улице, что в Чешских Будейовицах, недалеко от бывшего доминиканского монастыря, и мои глаза упирались в рыжую макушку Рабенштейнской башни. В руке у меня была изрядно потрепанная книга – потемневшие, рваные по краям, замусоленные страницы, а на них старинный, местами полустертый рукописный текст на старочешском языке. Книга выглядела по-настоящему древней. Я только что выудил ее из кучи таких же потрепанных, сваленных в картонную коробку книг и журналов у крыльца антикварного магазина. По мостовой шагали прохожие, со стороны нового города доносился шум машин, а по синему небу лениво ползли редкие облака.
Обычный весенний день.
С другой стороны, а чего я ожидал – что мне на глаза тут же попадется пара котов-оборотней?
Было бы здорово. Но котов-оборотней не наблюдалось. Да что там, обычных котов и то не было.
Зато вокруг было полным-полно галдящих студентов. Понятно: стояла пятница, время близилось к четырем часам пополудни, а в здании доминиканского монастыря теперь была гимназия. От Мельничной улицы недалеко до вокзала, и весь этот молодняк шатался по старому городу, вопя, гогоча и поедая бутерброды с газировкой, прежде чем разъехаться на выходные по своим деревням.
А еще вокруг был ленивый и сонный март – та его разновидность, когда в воздухе задолго до заката проявляется золотая солнечная взвесь. Вдыхаешь ее, и время, разогнавшееся в бестолковой февральской суете, немного замедляется.
– Так что пан решил? – проскрипел кто-то у меня за спиной. Я обернулся. В дверях антикварной лавки стоял антикварный же старик. Я дал бы ему лет двести, не меньше, и он вполне мог бы счесть это за комплимент.
– Что пан решил? Будете брать книгу? Уже три часа и три четверти, – добавил он и постучал скрюченным пальцем по прикрученной у двери табличке. Тусклая позолота витиеватым шрифтом сообщала, что по пятницам лавка закрывалась в четыре.
