– Нет, шла пешком. Ее сбил какой-то хам, который даже не остановился, дело было в десять часов вечера. Водитель, видимо, был пьяным, но догадался сбежать. Полиция задавала ей вопросы о машине. Мисс Уоткинс только мельком видела ее, и, я помню, она пыталась назвать номер машины, но заметила лишь первую его цифру и букву… Понимаете, я думаю, отец мог покончить с собой. Он очень тяжело воспринял смерть дочери. Считал, что она получила возмездие за свой грех, но вместе с тем было видно, что он очень любил ее… Ему следовало простить дочь. У нее был радостный, открытый характер. Она умерла с улыбкой на устах. Было ясно, что мисс Уоткинс тоже любила отца, но не хотела допустить, чтобы ее дочка страдала от позора, который на ней лежит, как он считал. Никогда не забуду, как она смотрела на него! У нее был такой нежный, такой любящий взгляд, но она была не менее упрямой, чем он. Вот так она умерла…
– А как насчет ее чемодана? – поинтересовался окружной прокурор. – В ее багаже не было никаких документов?
– Про это мне ничего не известно, – ответила мисс Диксон. – Когда она поступила в больницу, при ней не было никакого багажа. Ее подобрала машина «Скорой помощи», привезла в приемное отделение, а потом доставили в наше отделение. Сначала все думали, что она поправится, но оказалось, что у нее повреждены внутренние органы. Уоткинс была в сознании до самого конца. Сидела на кровати, обложенная подушками, но становилась все слабее и слабее и все время смотрела на отца. Он держал ее за руку и плакал, как ребенок, но его губы оставались плотно сжатыми и тонкими, как лезвие бритвы. Мы, медсестры, все время сталкиваемся с живыми и мертвыми. Это был один из самых трогательных случаев, которые я видела, – и, главное, это было абсолютно несправедливо! Он любил бы свою внучку, если бы только смог преодолеть свою несговорчивость и неуступчивость.
Селби посмотрел на Сильвию Мартин.
– Спасибо вам большое, мисс Диксон, – проговорил он. – Думаю, то, что вы нам рассказали, несколько проясняет ситуацию.
– Я рада, что узнала конец их истории, – отозвалась она. – Меня интересовала его судьба. Если я вам понадоблюсь, мистер Селби, вы можете найти меня здесь, в больнице.
Окружной прокурор еще раз поблагодарил медсестру, взял Сильвию под руку, и они вышли. На улице, дрожа от холода, Сильвия сказала:
– Дуг, как ты думаешь, я могу стать хорошим репортером, если все время расстраиваюсь, когда слышу подобные вещи?
Он обнял ее за талию и молча повел к машине. Усевшись на место, она вытерла глаза носовым платком и произнесла:
– Может, это из-за того, как мы все узнали, Дуг, но у меня такое чувство, будто я была давно знакома с этими людьми. Я чувствую, что они мне ближе многих других, с которыми я встречаюсь каждый день. Теперь они умерли, а мы роемся в их прошлом… Это похоже на то, как смотришь в кино на актрису, которая уже умерла. Видишь ее веселой, оживленной, исполняющей свою роль и одновременно испытываешь самые разные эмоции – во-первых, сюжет фильма, который тебя захватывает, затем восхищение актрисой, ее игрой – и все время помнишь, что ее уже нет на свете. Это приоткрывает перед тобой загадку жизни, делает ее такой торжественной, серьезной и… Ах, Дуг, не могу это выразить словами! Не то чтобы страшно, нет, это совсем другое. Это ощущение мира и спокойствия и вместе с тем понимание бесполезности стольких человеческих эмоций, особенно мелкого самолюбия. Подумать только, каким бессмысленным был тот барьер, который Уоткинс воздвиг между собой и дочерью!
Селби похлопал ее по плечу.
– Я понимаю, Сильвия, понимаю твои чувства.
– Что ж, – вымученно улыбнулась она. – Это не мешает нам смотреть в лицо фактам нашей собственной жизни, Дуг Селби. Ты являешься окружным прокурором Мэдисон-Сити. Я – репортер «Кларион». Я должна написать обо всем этом репортаж, который заставит читателей увидеть все моими глазами… И мы должны выяснить, почему Мадж Трент не позвонила своей дочке и не рассказала ей, что случилось с мамой-крольчихой, за которой гонится злой койот.
Селби молча кивнул в подтверждение и тронул машину с места.
Через некоторое время Сильвия сказала:
– Мне нужно позвонить в газету. Ты не возражаешь, Дуг?
– Нисколько, – ответил он. – Сейчас подъедем к какой-нибудь гостинице.
Он ехал медленно и молчал, в раздумье наморщив лоб. У одной из гостиниц остановился:
– Ты иди, Сильвия, а мне нужно кое-что обдумать.
Когда она вернулась через десять минут, то застала его все в той же позе, откинувшимся на спинку сиденья, сосредоточенно размышляющим.
– Не беспокойся, Дуг, я сама, – произнесла Сильвия, открыла дверцу и уселась рядом с ним. – Что за вселенские размышления? Ты испытываешь то же, что и я или…
– Я тут обдумывал одну идею, – поделился он, – которая кажется мне вполне логичной, хотя и не совсем еще ясной. Не смею идти дальше, прежде чем не получу кое-каких доказательств, но не знаю, смогу ли их добыть.
Она внимательно посмотрела на его серьезное лицо:
– Ладно, давай делись своей идеей, а я беспристрастно выскажу тебе мое мнение.
