— Через три дома от моего, там раньше спортивная база была, теперь частный клуб, народу мало, только крутые на «мерседесах». Подъехали, ворота автоматически открылись, и все, чем они там занимаются, никто не знает, только с моей радиомачты видно.
— И в бинокль вы рассмотрели все, что происходило в оранжерее?
— Нет, — возразил Косых, раскуривая в очередной раз погасшую трубку. То, что было в оранжерее, я не видел.
— Федор Федорович, — даже обиделся Турецкий, — но вы же сказали, что были свидетелем оргии?
— Совершенно справедливо, был.
— Но самой оргии не видели?
— Александр Борисович, вы меня не путайте. Я не видел того, что показывали по телевизору, но я видел, что они вытворяли во дворе. Во дворе есть бассейн с горячей водой, они вчетвером там бултыхались, коньяк пили прямо из горлышка и это, ну лапали друг друга за где придется. Я вначале только на фейерверк смотрел, опустил бинокль, увидел, что народ развлекается, и поднял сразу. Думаю, нехорошо подглядывать, я же не больной какой-нибудь. Женат сорок лет уже, дети у меня, внуки. С этим делом у меня все нормально. Смотрю, значит, дальше в небо и тут сообразил: батюшки! Это наш генпрокурор гуляет. Тут уж я не смог удержаться, смотрел до конца.
— Вы уверены, что гулял именно генпрокурор? — вклинился Турецкий.
— Уверен, конечно, я в бинокль его лицо видел как вот сейчас ваше. Двенадцатикратное же увеличение! У него же, значит, тоже жена, дети есть, наверно. Но не то обидно, Александр Борисович, жене изменить — с кем не бывает, красивая девка попадется — опомнишься только после. Меня другое обидело: он же государственный человек, примером должен быть для народа, тем более главный законник. А он как барин дореволюционный на заимке, только что вместо самогонки коньяк хлещет. Разложил девку на краю бассейна и порет, а сам матерится, орет. Простой мужик и то больше стыда имеет. И главное что? На государственные же деньги эта вся мерзость покупается. Я, знаете ли, Александр Борисович, по-другому воспитан, не могу я на такие вещи спокойно смотреть. Пусть там эти ваши историки липовые что угодно пишут, а в наше время прокуроры такого себе не позволяли.
Косых так разволновался, что потянулся в карман за валидолом.
— И вы решили поставить в известность органы? — спросил Турецкий, воспользовавшись паузой.
— Не сразу, каюсь. Но когда по телевизору все показали, а особенно когда он стал в молчанку играть, правильного из себя корчить, невинно пострадавшего, тут я понял, что молчать не должен. Может, он думает, что всех купил, и девок этих и охранников своих, да мало ли еще кто все это видел, потому что там был. Но меня купить не получится, мне его деньги ни к чему, тем более что и не его они, а государственные…
— Федор Федорович, когда именно вы это все наблюдали? День какой был, время, может быть, вспомните?
— Помню, конечно, тридцатого это все происходило, во вторник. А время — где-то в районе одиннадцати.
— Тридцатого марта?
— Да, во вторник. Я подумал еще: как же он после этого работать будет? А если он каждый день вот так? То-то у нас в стране порядка нет никакого, если даже генеральный прокурор себя блюсти не способен.
— Но того, что было в оранжерее, вы все-таки не видели, почему вы решили, что и снятые и виденные вами события происходили в одном и том же месте в тот же вечер?
— Вы мне, что ли, не верите? — удивился Косых.
— Верю, разумеется, — успокоил Турецкий, — просто пытаюсь все для себя уточнить и расставить по местам.
— Я это потому решил, Александр Борисович, что оранжерея эта, в которой снимали то, что потом показали, как раз около того бассейна стоит, значит, место и есть то самое. А еще я девок его узнал.
— Их же по телевизору с черными прямоугольниками на лицах показывали, — засомневался было Турецкий.
— Ну и что с того? Я же их целиком видел, целиком и узнал. По фигуре. Еще, скажем, у той, что светленькая, в телевизоре волосы в хвост были собранные, и в бассейне сначала так же было, а потом она намочилась и распустила их, а заколку в кусты зашвырнула — пьяная была.
— Извините, я на минуточку. — Турецкий выскочил из кабинета.
— Ну что, полезный дедуган? — Эдик Позняк все еще сидел под дверью.
— Ты что тут делаешь? — возмутился Турецкий.
— Я же посоветоваться пришел, может, мне в ботанический сад сходить?
— Сходи. А зачем?
— Пальмы, которые на пленке и кактусы не из фиников же выращивали, оранжерею должен был кто-то оформлять, обслуживать. Может быть, так на нее и выйдем.
— Давай вот что, — распорядился Турецкий, — найди десяток фотографий девушек от пятнадцати до двадцати пяти, туда же добавь наших красавиц — и мне на стол.
— Сегодня?
— Через пять минут. — Не обращая внимания на слабые возражения Позняка, Турецкий вернулся в кабинет.
— Федор Федорович, вы, кажется, сказали, что в бассейне плескалось четверо? То есть кроме Замятина и двух девушек был еще кто-то?
