– Видишь ли, – компетентно произнес Грегори, – рыжий цвет волос обусловлен разновидностью некоего сложного гена, который проявляется не только в окраске глаз или волос, – он задумался, словно припоминая что-то, – но и в определенных отделах мозга, контролирующих болевые реакции и страхи. Так, наибольшую тревожность при посещении докторов демонстрируют носители именно этих генов.
– Откуда ты это знаешь? – в очередной раз подивилась я. – Ты изучал генетику и всяческие генотипы?
– Милая, меня интересуют научные открытия в разных областях знаний, – ответил Грегори. – Вот, например, знаешь ли ты, что почти у всех рыжеволосых аллергия на лекарства бывает чаще, чем у людей с другим цветом волос?
Я закивала. Это мне как раз известно!
– И еще. Рыжий цвет волос – отличительный признак человека, у которого повышена потребность в обезболивании. Один знакомый анестезиолог рассказывал, что особые болевые ощущения связаны у таких людей с низким содержанием меланина.
Час от часу не легче! Оказывается, у нас с Димкой еще и меланина какого-то недостает. Что же это такое, интересно?
– Это такой пигмент, – пояснил Грегори. – Меланин играет не последнюю роль в восприятии боли нашим мозгом. Получается, всем рыжеволосым необходимо на двадцать процентов больше анестетика, чем остальным. Вот поэтому врачи и считают вас самыми непредсказуемыми пациентами, нуждающимися в особом, пристальном наблюдении.
«А лучше бы – в особой любви и особом понимании», – хотела парировать я, но сдержалась. И пошла под душ. Постояла под теплой упругой струей, задумавшись, какая особенная связь существует у матери с ребенком. Не зря я с раннего утра испытывала неясную тревогу! Моя мама тоже всегда чувствовала, когда мы с сестрой заболевали. Она отпрашивалась с работы и бежала домой, чтоб как можно быстрее начать отвоевывать у злобных недугов наше здоровье. И эта ее забота срабатывала порой лучше самых сильных медикаментозных средств. Давно, ох как давно никто не волновался обо мне так, как мама в детстве!
Я надела по просьбе Грегори коричневый деловой костюм с элегантным V-образным вырезом, и мы пошли на завтрак с «одним из лучших юристов Нью-Йорка». Грегори сообщил, что готов заплатить любую сумму, лишь бы перетащить меня к себе поскорее. Исключительно формально присутствовала я при разговоре двух солидных мужчин, обсуждающих различные варианты скорейшего и окончательного моего переезда в Соединенные Штаты Америки. Основная проблема упиралась в оформление Димки. Для выезда ему необходимо получить нотариально заверенное согласие отца. Разыскать Лапонецкого несложно. Воображаю, как сильно обрадуется он возможности покуражиться надо мной. Ждать от него можно чего угодно, только не отзывчивости и быстрого согласия. Ситуация казалось мне тупиковой.
– Скажи, Алечка, этот человек исправно платит вам алименты? – спросил Грегори.
Меня даже позабавило это слово – «вам»! В цивилизованных странах положено платить алименты не только ребенку, но и отдельно – его матери. До этого нам далеко. Многие папаши после развода мгновенно забывают о том, что дети питаются, одеваются и растут. Известно немного случаев, когда отцы продолжают искренне заботиться о своих детях, невзирая даже на прохладные отношения с бывшими супругами. Как мне кажется, это происходит лишь в тех случаях, когда, являясь инициаторами развода, мужчины испытывают чувство вины. В моем же случае ждать поддержки и цивилизованного решения проблемы не представляется возможным.
Лапонецкий сделал все, чтобы я никогда не пожалела о том, что сбежала от него. Ведь самое гадкое, унизительное, что можно было бы сказать о женщине, чтобы навсегда ее от себя отвратить, услышала я тогда, на заключительном заседании суда и после него, из уст человека, значившегося моим мужем на протяжении пяти лет. Особенно поразило меня обвинение в том, что девственность я потеряла задолго до нашей с ним встречи, а жениться на себе вынудила хитростью. Ребенок же, которого он четыре года считал родным, вдохновенно лепил по образу своему и подобию, вдруг в одночасье стал ему неинтересен…
– Я думаю, следует все же попытаться получить согласие этого человека на отъезд сына, – сказал Грегори. – Однако, если он станет упираться, оскорблять тебя и чинить препятствия, я сумею сделать так, что он горько пожалеет об этом.
Лицо его сделалось непроницаемым.
– Интересно, чем ты отсюда сможешь навредить ему там? – искренне подивилась я.
– Для начала мы сумеем доказать, что все годы он нарушал закон, уклоняясь от уплаты алиментов. И перекроем его банковские счета. Осуществить это не представит труда, поверь мне.
Вдруг жутко захотелось курить. Позыв, возникающий у меня всегда в ситуациях трудных, щекотливых или безвыходных. Но вокруг никто не курил, просто ни одного курящего человека не встретила я за неделю в Нью-Йорке!