закипает в крови цвет-дурман -
я с утра снова пьян.
Июль.
Очень поздно ложусь и встаю,
в море брошена груда огней,
и постель из камней.
Зима.
Передуманы мыслей тома,
перекроены наспех в слова,
и болит голова.
ВДВОЁМ
Пустой квартал. Забитый дом.
Ушли хозяева и гости.
Я знаю все, что будет после,
я помню, что было потом.
Трепещет тело под дождем
продрогшим от воды нарядом,
стоит со мною кто-то рядом,
и скоро вместе мы уйдем.
Уйдем по лестнице наверх,
где будем пить и веселиться,
чтоб после средь кварталов скрыться,
и разнести свой хриплый смех
по улицам пустым и гулким…
А позже всхлипнет грязный вечер
из дыма закопченных труб,
и будут все топиться печи,
сжигая наш с тобою труп
в промозглом тёмном переулке…
* * *
Чужие мое время гложут,
рвут друг у друга из когтей,
вползая из-под грязной кожи
питаться гнилью новостей.
Свидетель дрязг и полусплетен,
я поселюсь в норе сырой,
в больших кварталах незаметен,
лишь только вхож туда порой.
Паук с печальными глазами
совьет узор для потолка,
и будет забавляться пламя
с ночной одеждой мотылька.
С мышами буду жить бок о бок,
с луной лежать на гамаке,
среди бутылок, ржавых пробок
на старом затхлом чердаке.
Сокровища свои укрою
от глаз чужих. И лишь тогда
вечерней позднею порою
спускаться буду иногда.
* * *
Шаг за шагом, от рассветов
к темным крохотным ночам,
от вопросов и ответов
чтоб никто не замечал.
Наизусть запомнить роли,
позабыв свой сладкий звук,
и привыкнуть к тихой боли
от свиданий и разлук.
И родиться неприметно,
там где лес или река,
и прожив легко и бедно,
улететь за облака.
* * *
Заберите мое сердце,-
я болею им так долго
злым недугом иноверца
с кровью загнанного волка.
Неба черного пустыня
не спасает от проказы,
и костлявая богиня
скоро выполнит заказы.
Сколько бурь в руках клокочет,
сколько рек глаза умыли
в эти сломанные ночи
этой самой страшной были!
Где лежу я как младенец
мертворожденный и хилый
среди черных полотенец
под покровом темной силы.
Так пронзите мое сердце,
и умойтесь горькой влагой,
а доспехи иноверца
пусть сгниют над алой плахой!
* * *
Руки мои из дерева,
в шрамах, шипах и ссадинах.
Все что любил – потеряно,
все что искал, не найдено.
Голос хрипит, корёжится
словно кряхтенье ворона,
чёрные мысли множатся
в чреве заката скорого.
Пальцами оловянными
переверну страницу я,
ночью предстанут равными
тени с живыми лицами.
В черных зрачках проколотых
козыри переменятся,
и на губах из золота
яда узор запенится.
Странных причуд не ведая.
день заморочит голову…
Всё, что любил, то предал я,
только уже по-новому.
Моя душа из дерева,
дерева злого сада,
там, где изба затеряна,
и из голов ограда…
* * *
Бледные безрадостные ночи,
где же ваших сказок колесницы?
Как вы утаили между строчек
то, что может в будущем присниться…
Почему застыли карусели
что кружились в вашем звездном гроте,
иль все раздали ожерелья
дня жестокого чумной работе?
Мои сны все чаще, тяжелее,
поселились в них тоска и злоба,
засыпаю на пустой скале я
в хрустале подвешенного гроба.
Только тучи слышат мои стоны,
удивляясь постоянству страха,
да седые призраки вороны
ждут рассвета в покрывале мрака.
Мои ночи, радостные девы,
возвращайтесь из небес пустынных,
спойте проклятым любви напевы,
что теперь поете для невинных!
* * *
Кони меня кружат
по седому лесу,
только тьма и стужа,
словно козни бесов.
Мне б упасть и сгинуть,-
здесь плохие игры.
Но лишь ветер в спину
злей вонзает иглы.
Если б в этой схватке
позабыть все строки,
что в моей тетрадке
были так жестоки.
Чтоб простить и выжить,
и вернуться к дому,
где мы были ближе
к вечности закону.
С голодом роднится
где-то волчья стая,
на дороге птица
мерзнет, не взлетая.
Ночь подобно бреду
в кровь клыки вонзает,
и навстречу следу
волки снег взрезают.
А перед глазами
наша боль простая…
Сани в снег бросает,
и все ближе стая.
Спи, моя принцесса,
скоро я замерзну,
а тебя дух леса
превратит в березу…
* * *
Я долго жду выздоровленья
всех, окружающих меня.
Они болеют от рожденья
и до сегодняшнего дня.
Их стоны и пустые вздохи
ввергают ангелов в хандру,
а безнадежные пройдохи
не затихают и к утру.
На ссоры брошены все силы
осуществлять безумный план,
и в ход идут ножи и вилы,
сердца стираются от ран.
На кухнях ночью, тихо-тихо,
там, где провал печной трубы
те, кто рубился днем так лихо
тайком пакуются в гробы.
Не тороплюсь я к ним на помощь,
я убежденный дезертир -
как только наступает полночь,
я пропиваю свой мундир.
До не приличия здоровый,
живой, хоть зим и лет не счесть,
всё жду упрямо, бестолково
гонца, и радостную весть!
* * *
Объясни мне, милая
Чем меня пленила ты?
Прошепчи украдкою
отчего так сладко мне?
Только недалёкою
мы идём дорогою…
И морозы осенью
сердце заморозили.
Грустно в серых сумерках,
словно жил и умер так -
с плясками и сплетнями,
с озорными ведьмами.
Быстро всё кончается -
вновь не повстречаемся.
Смех мой стынет в холоде
в опустевшем городе…
* * *
К ДРУЗЬЯМ
Раскройте свои заскорузлые души, -
Я буду смотреть в них, тоску углубляя…
Я буду дворцы поднимать в них и рушить,
я стану в них смесью кошмара и рая.
Бегите ко мне без причин, без оглядки,
Я слово воздвигну над градом печали.
Я стану стрелой в ахиллесовой пятке,
я стану пределом в конце и в начале.
И только тогда зарубцуются стигмы,
и только тогда всё получит прощенье,
