боли, не сон это, нет, увы, не сон. Оглянулся на речку, вновь мирно катившую
прохладные воды мимо, равнодушно шелестели прибрежные кусты. Ночная темень
перестала быть такой непроглядной, окружающее приобрело форму и цвет. Только
вот ночные звуки стихли. Тишина воцарилась такая, что слышно, как стучит в ушах
132
Е.П.Булучевская Книга 1. Мир Меняющие.
пульс, настойчивый и перепуганный – тук, тук, тук. Зеленый змий, покачиваясь от
течения, стоял в воде, укладывая огромные кожистые крылья поудобнее. Повернул
рогатую голову и нахамил:
- Че зыркаешь, не видал будто ни разу? В каждой твоей бутылке, на дне каждого
стакана я тебя приветствовал. Только ты тогда-то важный был – где уж какую-то
малюсенькую козявку разглядеть – мошкой меня считал, выплескивал и материл
подавальщиц – чтобы в чистой посуде тебе несли. А, не помнишь? Ну да, ну да, а и
пьян бывал, так и глох еще на оба уха – а я тебе шептал, остановиться предлагал. Ну
да, ну да – где уж, нам. Не помнишь, чай, как музыкантов в кабаке уговаривал
погромче валять? Эх, покочевряжился ты на своем веку… Пора и честь знать. Пора
тебе, пьянь ты моя.
Джур сидел, до боли выпучив так некстати прозревшие глаза. Застрявшие в глотке
слова пытались продраться сквозь пересохшие колодцы гланд, просочиться и быть
услышанными. Эту зеленую летающую погань он бы предпочел видеть своими
прежними подслеповатыми глазами, а лучше – и вовсе не видеть, согласен на
Буровники, на Фиговники – на все, что угодно – только не быть здесь сейчас. В
горле пискнуло, Джур почувствовал, что сидит в холодной луже, обмочившись от
этого страшного напряжения и, словно прорвав плотину, слова полились потоком:
- Да за что же, за что же? Ничего не делал, не виноват я, ни один весовщик не
придерется – крови не проливал, чужого не брал. Ну, слаб я, батенька, слаб,
господин, да что же это грех – трудовому человеку пойти после тяжкого рабочего
дня горло промочить?
- Ну да, ну да, скучал ты все, развлечься пытался, понимаааем. Выкинул, можно
сказать, жизнь свою в яму, или вылил ее в стакан, чтоб повеселее, видать, было. За
то, что был уныл, что смысла в своей жизни не нашел, приговариваешься к яме со
змеями. Твою лень, безделье привлекли внимание моего господина. Он договорился
про тебя с семеркой – им ты более не нужен. И уши твои им тоже ни к чему. Так что
– вставай, время вышло.
- Не убивайте меня, какая такая яма, не пойду никуда, вот хоть ты со мной что
сделай!!!
Прокричал все это, срываясь на визг, и замолк, осмыслив, что только ляпнул. Вот же
133
Е.П.Булучевская Книга 1. Мир Меняющие.
надо было сказануть такое. Но глаз не опускал, сидел, также вытаращив глаза на
дракона.
- Я бы рад тебя отпустить, но, не могу, никак не могу. Да и отпускать тебя мне не
зачем. Кто ты мне, зачем ты мне, чтобы я тебя миловал. И не таких в оборот брали
Зверь сел, на передние когтистые лапы умостил рогатую голову, прижмурил глазищи
– ни дать, ни взять собака подле доброго хозяина – рожа довольнющая, хитрая, вот
сейчас заулыбается во всю зубастую пасть, да только от улыбки той кровь застынет в
жилах и уши сами отвалятся. Краток век человеческий и пути с драконьими
дорожками обычно не пересекаются. Те, чьи пересеклись — они больше
помалкивают о таких встречах – их либо в живых нет, либо они в таких местах, что
завидуют мертвым. Дракон затаил дыхание, сделавшись похожим на одну из тех
диковинных статуй, на дворцовой площади в Блангорре, которые установил один из
Примов в честь победы Семерки над Хроном и изгнанием его тварей с лица Зории.
Потом – ррраз и вот он уже рядом, рассыпался на этих мелких зеленых дракончиков,
мерзких, пищащих и поскрипывающих, перекрикивающихся на своем, только им
понятном языке. Они бегали вокруг Джура, приближали острые морды к нему,
пугали выпяченными языками, из пастей несло мертвечиной. Побегали, побегали,
невидимыми сетями опутав, поволокли в яму, которая нашлась неподалеку. Кто-то из
них отделил уши своими маленькими, остро отточенными коготками, под которыми
темнела вековая грязь – багровая, жирная. Один из них схватил отрезанную плоть и
проглотил в одно мгновение – одобрительно проскрипев что-то, мол, давай еще.
Добрались до темного провала, сбросили вниз – пахло там сыростью, тиной,
могильным холодом. Корни рядом растущих деревьев, переплетаясь, не давали
стенкам обрушить всю массу почвы вниз, держа ее крепко-крепко. Лишь сухие
комья почвы выкрошились, потревоженные, и посыпались вниз, падая на голову, за
шиворот, пачкая лицо, марая руки и обдавая сыро-почвенным запахом в тот момент,
когда летел на дно. Джур упал и крепко зажмурился, стараясь плотно обнять голову
скрещенными руками, зажимая кровоточащие остатки ушей, чтобы не слышать
своего же вопля, мыча от невыносимой боли. Боль удерживала сознание на
поверхности. И тут внезапно опять все прекратилось – исчезли дракончики, утихла
