Медлительный распорядок дня Дома творчества включал посещение столовой в определенные часы, после чего писательская общественность, как правило, отдыхала какое-то время на лавочках, заботливо расставленных на террасе, выходящей к морю. Мы с Беллой тоже не были чужды такой формы отдыха. Буквально на следующий день Лев Давидович подсел к нам после ужина и заговорил, как бы продолжая начатую беседу. В этом не было ничего необычного. В Доме творчества знакомства завязывались легко. Беллу Лев Давидович легко узнал, потому что ее без конца показывали по телевидению. Рядом с нами сидел Игорь Кваша, с которым мы еще в Москве условились поехать в одно время.
Как всегда, мы были готовы к спору. Лев Давидович будто почувствовал наше полемическое настроение и сразу, узнав, что я художник, высказал крамольную мысль, что не видит разницы между оригиналом картины и ее копией, поскольку и оригинал, и копия действуют на него одинаково. Конечно, на нас с Игорем это подействовало, как красная тряпка на быка. И хотя я понимал, что это провокация, все равно со страстью бросился доказывать, что разница между копией и оригиналом огромна. Лев Давидович с очаровательной улыбкой, абсолютно не заводясь, продолжал отстаивать свою точку зрения, конечно при этом, имея целью раззадорить нас и получить удовольствие от системы доказательств.
Рассказывая о себе, Лев Давидович говорил, что он работает в постели и, поскольку занимается теоретической физикой, ему нет надобности вставать. Понятно, что вокруг нашей скамейки толпилось много людей, желавших послушать или поучаствовать в споре. Так наши разговоры переросли в общенародные диспуты, и уже нам с Игорем приходилось спасать Льва Давидовича от массового интереса и издержек популярности.
В эти же дни мое внимание привлек еще один господин из числа отдыхающих – по фамилии Доллежаль. Человек солидный, с так называемой благородной внешностью, но, к моей радости, носивший короткие шорты, да еще с какой-то бахромой по краям, напоминающей стиль хиппи. Это резко отличало его от остальных представителей мужской части, одетых в длинные брюки, несмотря на жару. Для меня форма его одежды была знаком прогресса в ханжески-консервативном обществе того времени. Но оказалось, что из-за этой манеры одеваться он навлек на себя жесткие преследования местной власти. Когда Доллежаль оказался в таком виде в Феодосии, расположенной в нескольких километрах от Коктебеля, значившегося в административном реестре как “Планерское”, его задержал милицейский патруль и препроводил в местное отделение милиции, где был составлен протокол о нарушении гражданином Доллежалем правил поведения в общественных местах.
История эта попала в поле зрения газеты “Крымская правда”, где вскоре появился нравоучительный фельетон, осуждающий поведение гражданина Доллежаля, под названием “Планерское не Монако”. Ревнители общественного правопорядка не удосужились узнать, с кем они познакомились. Господин Доллежаль Николай Антонович оказался выдающимся советским ученым, академиком РАН, крупнейшим энергетиком страны, конструктором ядерных реакторов, дважды Героем социалистического труда, лауреатом трех Сталинских, Ленинской и двух Государственных премий, кавалером шести орденов Ленина и многих других наград. Я помню, как растерянный Николай Антонович показывал нам с Беллой эту газету с фельетоном.
Вскоре эта история получила широкую огласку, и уже главная киевская “Правда” обрушилась на крымский листок за то, что та не распознала, где свой, а где чужой.
В середине 70-х, в январе в Политехническом музее состоялся вечер памяти Михаила Аркадьевича Светлова. Родам, жена Светлова и сестра писателя Чабуа Амирэджиби, не раз и не два звонила Белле, зная, что в Литинституте Михаил Аркадьевич был ее педагогом, приглашала выступить на вечере, рассказать о Светлове и почитать свои стихи.
Сам Светлов Беллой восхищался, прекрасно знал ее ранние стихотворения. Но еще он обладал тонким чувством юмора и подмечал смешные моменты, порой возникавшие в общении с Беллой. Особенно он любил цитировать ее строки из стихотворения “В тот месяц май, в тот месяц мой…” 1959 года.
Светлова трогало то, что так могла сказать девушка двадцати двух лет от роду. Он очень смеялся, читая эти стихи. Сейчас, перечитывая эти строчки, я тоже улыбаюсь наивности неожиданного сравнения.
Вечер памяти Михаила Аркадьевича состоялся, и именно там Родам познакомила нас с Бруно Понтекорво, с которым она состояла в гражданском браке после смерти Светлова.
Родам, высокая статная красавица, происходила из старинного грузинского княжеского рода. Последний год жизни Михаила Аркадьевича прошел при ее самом внимательном участии и заботе о нем. Но сам Светлов с юмором относился к ее опеке и постоянно острил, кивая в сторону жены:
– Зачем мне теперь этот дворец?
