Чтобы развеяться, мы зашли в какой-то шалман, прекрасно выпивали, веселились, и я вспомнил забавный случай, подтверждающий правоту Отара. Во время одного застолья тамада среднего “художественного уровня”, но безумно энергичный, кричавший свои тосты, учивший всех пить до дна и с неимоверным усердием руководивший застольем, в итоге напился, упал головой в тарелку и заснул. Белла мрачно на него посмотрела и сказала: “Сам Везувий и сам Помпея!”
Мне нравится история, рассказанная Юрием Ростом. Однажды, когда Юра еще жил на Беговой улице, к нему пришел Отар и увидел на столе приспособленный под пепельницу человеческий череп. Отар возмутился и сказал, что череп необходимо похоронить со всеми почестями. И, несмотря на позднее время, Отар с Юрой, взяв этот череп, две лопаты и бутылку коньяка, пошли на ипподром, вырыли могилку, опустили в нее череп и поставили крестик. Потом помянули обладателя черепа и, завершив таким образом обряд, вернулись обратно. Эту историю можно было бы назвать “Судьба человека”.
Запомнился и другой случай: 9 мая 1978 года в моей мастерской собралась довольно причудливая компания поэтов, которые, подвыпив, стали читать стихи, не без гордости представляя на суд то, что было написано за последнее время. Среди гостей был и Отар. Совсем немного выпив, он поднялся на антресоль, где принялся писать письмо на имя председателя Государственного комитета СССР по кинематографии Филиппа Ермаша. Я стоял рядом с Отаром и, как ни странно это звучит, учил его, как такое письмо следует составить. Отара не пускали за границу: на многочисленные приглашения из Франции Госкино (в лице Ермаша) отвечало вежливым отказом, мотивируя его тем, что Иоселиани болеет и не может принять эти приглашения.
Я настойчиво советовал Отару послать французам собственноручно написанные письма, где говорилось бы о его прекрасном самочувствии и согласии приехать по официальному приглашению. Кроме того, я предлагал Отару занять более активную позицию – написать Зимянину, главному идеологу советской власти, и пожаловаться на Ермаша. С моей точки зрения, в этом вопросе между Зимяниным и Ермашом должны были возникнуть неминуемые противоречия и дело могло сдвинуться с мертвой точки.
У нас был личный опыт общения с Зимяниным. Незадолго до того мы с Беллой получили приглашение выехать во Францию. Возможность поездки обсуждалась с Васей Аксеновым у меня в мастерской, и точно так же, как я теперь учил тактике поведения Отара, Василий учил Беллу, как вести себя с Зимяниным, к которому ей предстояло идти на беседу. Василий говорил:
– Ты должна сказать Зимянину, что вы с Борей получили приглашение от Марины Влади и что ты не крепостная девка Феликса Кузнецова в Союзе писателей, а знаменитая русская поэтесса Белла Ахмадулина…
На следующее после разговора с Аксеновым утро в мастерской раздался телефонный звонок. Трубку взял заночевавший у меня ленинградский друг Алик Левин. В трубке раздался строгий голос, для начала осведомившийся, правильно ли набран номер, а затем попросивший к телефону Беллу Ахатовну. Алик честно ответил, что она спит. Голос в трубке посуровел:
– Придется разбудить! Это говорят из секретариата товарища Зимянина!
Алик перепугался и побежал нас будить. Белла взяла трубку, и ей сообщили, что Михаил Васильевич Зимянин ждет ее через час в своем кабинете, в здании ЦК партии на Старой площади. Стремительно собравшись, мы тронулись в путь на моих видавших виды “жигулях”.
Мы сильно опаздывали. Когда два грозных милиционера у ворот ЦК со стороны улицы Куйбышева попросили Беллу предъявить паспорт, она вытащила его, раскрыла – и паспорт, состоявший из отдельных листочков, разлетелся по ветру за ограду ЦК. Оба милиционера бросились догонять улетающие страницы. Я уверен, что предполагаемые злоумышленники могли в этот момент совершенно беспрепятственно прорваться на территорию “святая святых”. Стараниями стражей порядка паспорт, наконец, воссоединился в единое целое, и они неохотно пропустили Беллу на заветную территорию.
Зимянин принимал Беллу строго по-деловому, интересуясь деталями заполнения анкеты. Правда, он подсматривал ее имя-отчество, записанное на специальной бумажке, лежавшей в ящике его письменного стола, который он каждый раз выдвигал, чтобы свериться с текстом, прежде чем уважительно к ней обратиться. К тому же он, как бы незаметно для Беллы, вытягивал из приоткрытого ящика сигарету
Белла мучительно вспоминала, что ей наказал Вася Аксенов, но слова вылетели из памяти, и лишь в последний момент она выпалила:
– Я не крепостная девка Белка! И я хочу поехать по этому приглашению!
Зимянин поднял брови и сказал:
– Спокойнее, спокойнее, Белла Ахатовна!
Но выезд все же разрешил!
Отар еще не собрался с духом, чтобы резко сформулировать свою позицию, а я рекомендовал ему быть настойчивее.
