Люди вполголоса разговаривали, каждый держал в руках какую-нибудь посудину наподобие полулитровой банки. Человек, стоящий в очереди, не отпускал ее ни при каких обстоятельствах, храня как ключи от счастья, потому что по мере продвижения очереди к прилавку становилось очевидным отсутствие на буфетном столе других емкостей. Буфетчица строго покрикивала на понурую толпу, требуя поскорее вернуть тару.
С тех пор как мы заняли место в очереди, я старался разглядеть детали обстановки и понимал нашу задачу пребывания там, как попытку получить теплое жигулевское пиво в означенные посудины, которыми какой-то доброхот снабдил нас в начале стояния. Перед нами из бочки торчала труба с краном для наливания пива, но не было видно, чтобы продавщица пользовалась им. Поверх мутной стеклянной витрины громоздились горы котлет, напоминающие сталагмиты, на три четверти из муки и на четверть из мясного фарша, а с потолка наподобие сталактитов свешивались клейкие ленты с прилипшими мухами.
Люди стояли плотно, и было ощущение, что мы в метро в час пик.
Так позднее формулировала Белла свое впечатление от этого места. Хотя первая часть фразы звучала вполне гордо, потому что мы с детства знали, что у нас лучшее метро в мире, дальше возникало реалистическое виденье, отменяющее романтический ореол.
За спинами стоящих перед нами не было видно, что пили посетители заведения. Но по мере слабого продвижения нам все-таки удалось разглядеть, что тетя в тельняшке разливала в банки портвейн “777” из бутылок, которые сама откупоривала. Каждый человек согласовывал с продавщицей необходимую дозу, потом, довольный покупкой, получал в виде закуски котлету из муки плюс конфету “Коровка” и отходил в сторону.
Нас постигла та же участь, и мы, смирившись с потерей мечты о пиве, тоже наполнили банки портвейном. Четыре столика посередине залы были облеплены со всех сторон посетителями, и, чтобы не тратить время на поиски другого пристанища, мы расположились на ящиках в предбаннике.
Дело происходило в исключительно жаркий день, и Савелий Ямщиков, обладавший солидным животом и более чем плотным телосложением, был одет в майку-сеточку без рукавов с вырезом на груди. Сам он лоснился от пота, а под майкой у него были запрятаны открытки с видами Тарусы, просматривающиеся сквозь сетку. Все мы тоже были одеты по-летнему небрежно. Но вид нашей компании был притягателен: многие посматривали на нас, а один, смущенно улыбаясь, подошел. Вид у него был чрезвычайно потрепанный. Вместо одной ноги – деревянный костыль, а на другой – кирзовый стоптанный сапог, несмотря на жару, человек был одет в теплый ватник и рваные солдатские галифе. На голове прилепилась замызганная кепчонка. Один глаз заплыл, а лицо покрывала щетина. Тарусянин стал гладить Савелку по плечу, восхищенно приговаривая: – Какой же ты хороший!
Оценка относилась не к духовному началу нашего друга, а к его физической кондиции. Наверное, этот битый-перебитый человек никогда не видел такой роскошной человеческой особи, как Савелий.
Зачастую пребывание в подобных местах рождало поразительно глубокие по мысли и чувству стихи Беллы. Сила контраста бытия и стихов всегда меня завораживала:
Пивная “Метро” была не единственным заведением такого рода в Тарусе. Я предложил продолжить нашу познавательную прогулку, что вызвало неподдельную радость и у Савелия, и у Сережи.
Следующей точкой притяжения становилась “Ока”, но не теперешнее одноименное кафе на берегу реки, а длинное одноэтажное строение барачного типа, которое украшало взгорье между поворотом на верхнюю дорогу по улице Шмидта и улицей Пушкина. В длинном бесперегородочном заведении вас охватывало чувство, сходное с пребыванием в вагоне-ресторане: столики для посетителей стояли рядком в одну линию вдоль стен. В глубине своеобразного коридора, покрытого истлевшим подобием ковровой дорожки, красовался камин, нарисованный на фанерном торце столовой, где, к нашему с Беллой восторгу, горел рисованный огонь и тлели дрова.
