Социал-демократы действительно вооружались. Делали они это вполне легально. Особых ограничений на приобретение оружия в империи не было, и активист профсоюза плотников Павел Кулагин просто купил револьвер в магазине Керна за 20 рублей.[405] Это была сумма, сравнимая с двухнедельной зарплатой рабочего. Прошел разговор, что часть денег дали опасавшиеся погромов астраханские евреи.
Революционная романтика охватила учебные заведения. Реалист Мильчик, проживавший в доме Пухова на Знаменской улице,[406] «имеет постоянно при себе ручные бомбы, которые хранит в мешочке около кармана брюк на поясе», сообщал агент Жандармского управления. Вряд ли такой пояс шахида имел место быть на самом случае, но в реальном училище среди воспитанников младших (!) классов действительно был произведен сбор средств для приобретения револьверов.[407]
В десять утра 17 октября бастующие семинаристы пришли в храм св. Владимира. Туда же собралось до трехсот сторонников РСДРП. После встречи двумя колоннами люди пошли в центр города, сопровождаемые конной и пешей полицией. В 12.30 они вновь встретились в губернаторском саду, где попытались спеть Марсельезу, но были рассеяны полицией.[408]
В тот же день прошла стачка типографских рабочих. Но новости, пришедшие вечером из столицы, затмили все текущие события и открыли совершенно новую страницу в истории борьбы за перемены.
17 октября Николай II был вынужден подписать «Манифест об усовершенствовании государственного порядка». Царь вводил парламент, сохранив, впрочем, за собой право вето на принятые парламентом законы, провозглашал свободу собраний, митингов, слова, профсоюзов и вероисповедания. На следующий день все обсуждали только эту новость. «Рабочие торжествовали, – вспоминал Мосин. – Пошли поздравлять друг друга с победой. Всем хотелось бежать в город и присоединиться скорее к общей рабочей массе».[409]
На манифест незамедлительно откликнулись социал-демократы. «К революции, граждане! Долой монархию! Да здравствует учредительное собрание! Да здравствует социализм!», – именно с таким текстом в своей листовке они обратились к астраханцам.[410]
18 октября сотни астраханцев под пение «Рабочей Марсельезы» собрались в Губернаторском саду. Листовки с текстом на мотив французской песни напечатали обе революционные партии.
Лидер социал-демократов Гирш Голландский произнес «горячую речь». Он говорил, что царский манифест есть результат долголетней борьбы социал-демократов, а не доброй воли монархии. «Доказанную таким образом слабость правительства следует использовать и вырвать у него дальнейшие уступки».[411]
Владимир Сарабьянов предложил пройти к дому губернатора, на что собравшиеся откликнулись с большим воодушевлением. Впереди шел Александр Поспелов и нес красный флаг РСДРП. У резиденции главы губернии Сарабьянов произнес речь, которая пришлась людям столь по душе, что Сарабьянова даже качали на руках.[412]
Мосин и его товарищи на следующий день отправились всем коллективом на пароходе в город. Администрация предприятия согласилась оплатить им этот день как праздничный.
Утром 19 октября социал-демократы и рабочие активисты пошли закрывать магазины и предприятия. То есть они приходили и предлагали сотрудникам приостановить работу и пойти на митинг. Сотрудники охотно откликались. В стране происходили грандиозные перемены и разговор шел только о них.
В целом все проходило по плану, но на Косе у группы Михаила Непряхина возник конфликт с извозчиками. Непряхину попало крюком по лицу.
Куда с большим успехом действовал Аршак Маркарьянц, возглавлявший боевую дружину партии. Вместе с большой группой горожан он обходил магазины, заставляя их закрываться один за другим. Маркарьянцу пытался помешать начальник полиции, без всякого результата. Жандармы с обидой отметили в деле: «Маркарьянц человек прямолинейный, нетерпимый к чужому мнению и весьма упрямый».[413]
