– Куда давай? – Я почувствовал себя неловко, будто рядовой, которого веселые товарищи по взводу вытолкнули из строя и теперь не пускают обратно. – А она того?.. Дастся? – Слово не нравилось мне ужасно, как и ситуация, в которую я сам себя вовлек.
– О-ой! – выдохнул Женя устало. – Ну ты и балда! Куда ж она денется? Так что все, иди! – И он в буквальном смысле поднял меня на ноги.
– Эй! А ты сам что же? – нашелся я.
– А что я? – он, казалось, удивился.
– Чего сидишь? Мы же все равно скоро сдохнем, а такие женщины – раз в жизни… и все такое.
– А-а… Да что-то не хочется пока. – И Ларин, откинувшись на спинку сиденья, сплел руки на груди.
А я остался стоять, тупо выслушивая обещание мужчины с газетой: «А на двенадцатой странице вы можете увидеть фотографию обнаженной…» Потом снял куртку и бросил ее на сиденье, словно опасался, что за время моего отсутствия кто-нибудь покусится на мое место. Но даже в рубашке мне было нестерпимо жарко. Однако сильнее жары меня беспокоила головная боль, волнами проходящая от висков к затылку. В сущности, в ней не было ничего странного, учитывая что по количеству присутствующих внутри напитков мой организм почти сравнялся с шейкером какого-нибудь трудолюбивого бармена.
Отступать было поздно и, если честно, немного лень, так что я поплелся в дальний конец вагона, мимо мужчины с газетой и парня с электродрелью. И только отмерив пятнадцать «гигантских» шагов по направлению к заветной цели и собираясь в форсированном темпе пройти оставшиеся три «лилипутских», я с неожиданной отчетливостью понял,
– Меня Павел зовут, – сказал я девушке в растянутом на груди белом свитере, опускаясь рядом с ней на сиденье. – А тебя?
Она заметила меня, конечно же, еще на подходе, но сделала вид, что увидела только сейчас. Театр, театр! Повернулась, внутренне напрягшись, смерила взглядом. Интересно, не похож ли я сейчас на подвыпившего вагонного ловеласа? Не хотелось бы. Я ведь совсем не такой, это все обстоятельства.
– Надя, – ответила она. Голос, кстати, тоже ничего. С таким было бы приятно поболтать по телефону… И заплатить потом «только за междугородный разговор».
Теперь нужно что-то быстро сказать или сделать. И совершенно неважно, что именно, главное, быстро. Пока допинг еще циркулирует в крови теплым Гольфстримом, пока не прошла решимость.
– Ну что, так и будем сидеть?
– А что? – удивилась она.
– Пошли! – И пусть моей сестрой на сегодня станет краткость.
Я взял ее за руку.
– А куда? – Удивление на ее лице сменилось заинтересованностью. Уголки губ изогнулись в улыбке, в которой я прочел
Она поднялась, опершись на мою ладонь. Я встал рядом, позади нее, положив одну руку на талию, которая оказалась на удивление тонкой, что при таком размере бюста было совершенно не обязательно. Ее тонкие коротковатые пальцы были неожиданно холодными; в просторной топке вагона в них хотелось спрятать лицо. Почти танцевальная позиция. Дама приглашает кавалера и становится к нему спиной. Жаль динамик не вовремя замолчал, сейчас бы чего-нибудь медленного, романтического, вроде:
Можно и «влюбленные в белом купе, постель холодна как лед», но будет уже не так в тему. Это не купе. И даже не плацкарта. А вот постель, особенно холодненькая, пожалуй, не помешала бы.
Я мягко сориентировал партнершу в направлении двери в некое подобие тамбура, соединяющего наш вагон с соседним, погруженным в таинственную темноту, и легким толчком задал ей начальное ускорение.
– Да куда? – раздраженно спросила она.
Я ответил, трогательно грассируя, подражая голосу то ли Владимира Ульянова, то ли его однофамильца Михаила, исполняющего на киноэкране роль вождя:
– Впе’ед, Надюша, только впе’ед!
Я уверенно шагнул к запертой двери, и тут произошло странное. Хотя «произошло», наверное, неподходящее слово, потому что подразумевает некое действие, протяженное во времени, а тут ничего подобного не было. Просто вот только что мы с Надей стояли в полуметре от застекленной желтой двери, ведущей из вагона в темноту, а потом – р-раз! – и дверь перед нами стала деревянной, полированной, со скрученной ревматизмом пластмассовой ручкой и числом 407 на табличке вверху.
И что самое странное, никакого «р-раз!» на самом деле не было!
– П’ошу!
