«Евгений! — писал мой герой Роберт Табидзе, один из руководителей этого субтропического сельскохозяйственного района, на таком ломаном русском, что казалось, у пишущей машинки заплетались рычажки букв. — Где Вы находит такой замэчатэлный и талковы чэловэк, как Ваш Саша? Умнай и дэлавой, нам всэх пакарил. Таких мала. Но факт эст факт. За что хвала Вам и очэн спасиба. Нэ дай бог ище нэскалко раз нэ встретитса с ым. Что касаеца ваш запыск, что маглы — пастаралис, но всэ-таки они пока нэ очэн красива выглядит. Виноват солнца, который очен мала била в этам гаду. Все-таки подабрали как можна была. Пуст Ваш дэти эдят на здаровиэ».
Надежным человеком был Саша. На таких вот «исполнителях» и держался весь механизм. Потому-то, посоветовавшись, Петя и Саша решили, что Сватову за кирпичом и домиками ехать несолидно, а лучше отправиться Саше — опять же с рекомендательным письмом. Вернулся он, разумеется, на коне.
Далеко позади, как в прошлом веке, остался Олег Михайлович со своей конторой, вымпелами и планами проходки скважин, их промывки и обмывки.
Сватов тогда про него просто забыл и приехал в Уть лишь на третий день вместе с Сашей, на его машине, груженной прекрасным облицовочным кирпичом. Правда, не обернутым в бумажку, так как загружали машину прямо из печи.
Ужас, охвативший Виктора Аркадьевича, когда он, подъезжая к деревне, услышал знакомое трио, с заметно подсевшими голосами, но все еще достаточно крепкое, — этот ужас не поддается описанию.
Скважину обмывали уже третий день. Не только сами хозяева: подкатили зять с невесткой на мотоцикле, поочередно наведывались соседи — испить водицы, которая все текла, все текла, «как тая песня», все бежала, постепенно набирая «скус».
Гости менялись, и только Олег Михайлович с дядей Костей, как он теперь величал Константина Павловича, держали оборону.
— Неудобно получается, — сконфузился водитель Саша, который был в курсе всех дел, — человека на три дня от дома оторвали…
Но Сватов был настроен иначе.
Быстро оценив обстановку, он попытался бережно принять баян из рук Олега Михайловича.
— Где это вы отсутствуете? — спросил отставной майор возмущенно, но не выпуская инструмента.
Виктор Аркадьевич все-таки отнял баян и водрузил его на шкаф. А самого танкиста подвел к грузовику, одной рукой поддерживая за плечи, а другой за шиворот. Подсадил к высокой кабине.
— Куда вы меня отправляете? — Олег Михайлович пытался протестовать. — Люди здесь славные… Не успеваешь привыкнуть, как тебя отрывают. Куда вы меня выталкиваете? — И потом, хватаясь за спасительное: — А пласт кто промывать будет? А наряды закрывать? А бабки кто подбивать должен?
Константин Павлович, вышедший проводить гостя, стоял поодаль, но, почувствовав вдруг в тоне Олега Михайловича излишнюю игривость, выдвинулся вперед:
— Бабок ты не трожь. Знамо что…
Горы строительных материалов таяли буквально на глазах, зато дом с верандами, с гаражом и баней уже светился свежими бревнами и досками, уже стройнел четко, как фломастером, разграфленными пилонами из красного кирпича; Алик с бригадой уже подбирались к самому коньку косой, на прибалтийский манер, крыши.
Сватов специально подъезжал к своим владениям проселком, а не новой дорогой, чтобы, вынырнув из-за пригорка, сразу окинуть постройки хозяйским взглядом. Вид их вызывал в его душе необычный подъем и какую-то необъяснимую грусть…
Впрочем, отчего же необъяснимую?
Сватов по натуре был человеком творческим. И, добиваясь осуществления замысла, он, естественно, испытывал опустошенность и обычно приходящую следом грусть — от ощущения незначительности свершенного перед невообразимым множеством грядущих жизненных преодолений.
