6 нбр. Снова вопрос про охоту, в чем же ее… что? (не прелесть – эстетское словцо) а… что-то другое. Понял, короче. Может быть, в сделанном человеком среди дикой природы. Избушка кажется дворцом, так нужно жить круглый год. На Ручьях стены ошкуреные и желтые, от этого и свет тот самый «янтарный». Две лампы, стол с банками, кружками и бумажками, рация, приемник, ножи, спички. Окно, затянутое полиэтиленом обмерзает к утру, лед на раме по подоконнику.
Ходил вчера искать Алтуса, гнал его след в сторону Острова, пришел туда, разминулись, он ушел Т. сюда. Переночевал я там сегодня, сюда пришел, попала тут у избушки норка, что меня грабила.
До чего беспомощны собаки, когда одни. Ведь они так бы и сидели здесь, пока не околели бы, если бы за ними не пришел.
В одиночестве всяк хорош, ты попробуй с людями.
10 окт. Здравствуй, Миша, это Остров. Сегодня завернул северишше, да так, что сразу ясно стало, кто хозяин. Сразу пар изо рта, дым, пар из собачьего таза, из трубы гуще дым – все сразу заскрипело, окрепло как-то. Снег лежит, вчера падал как следует. Ездил на ветке на ту сторону, хорошо, легко, в тишине двигался, подо мной дно, камни, прозрачная вода.
Пришел вчера с Молчановского, лодку угнал на Холодный. Там чиров с Толяном ловили. Бахта, как озеро меж порогов, тихое, северное, вода на просвет синяя.
Уехали 25. 1‐го я уехал на Ручьи. 30‐го уехали Толяны на Молчановский. 1‐го был ясный день, 2‐го тоже, –14 градусов, Петьки вылетали. Потом уехал на Остров, потом на Холодный. А 2‐го утром добыл Петьку, а он полетел и упал под тот берег, и его понесло с шугой. А морозец, ясно до предела. Я сталкивать лодку, мотор заводить, все заколело. Поехал по протоке, каменюги, капот от удара потерял, вернулся, поднял, поехал, а поздно, уплыл Петька в шиверу.
Когда поднимаешься вверх – перед сном все бежит вода навстречу, мырят камни, сливы. А вниз по-другому, все медленно наплывает, вода съезжает по дну, по камням, как одеяло. Все думал, особенно в трудные минуты – как исправить жизнь, направить, куда надо.
Толян собакам говорит, когда та лупит хвостом по косяку: «Избушку срубишь». Когда на лапу наступит: «Не ходи босиком».
Чиры на Холодном. Б. – как северное озеро, прозрачнейшая дымчатая или синяя вода, все задумчивое, чиры, молчаливые, мощные, дымчатые спины.
Как я изменился!
До чего прекрасно: выйдешь из избушки, золото ее нутра, звезды, острие ели, небо догорает. Берег тот белый и особенно черная вода.
11 окт. Северо-запад. Шугует. Осветил фонариком Т. у берега, несется шуга, под ней дно, красная крошка, камни.
12 окт. Думал о том: как написать чтобы связать в один узел – всю боль, надежду, скоротечность жизни. Как человек все мерит собой 25‐летним, и отход, отклонение все считает ошибкой. Как человек живет и что же главное? Где вера? Где мои близкие? Почему в беде – как в беде, а как выберешься еще пуще разгул и бездумство? И главное – это неумение, детское неумение людей жить на сей планете, кустарность какая-то вопиющая среди машин и электричества. Все равно что, где-то на отличной речке вместо того, чтоб жить и радоваться, все вокруг гробить и друг с другом собачиться.
Ночь, морозец, звезды, в трубе с улицы слышен хруст, гул, труба расходится, будто все что-то гулко прожевывая.
Санька Левченко все рассказывал, как с головой искупался в Бедной. Витька на Рыбацкой избушке. Устинова увезли в Туруханск – кровью закашлял, позже, правда, оказалось немного по-другому. Тетю Шуру, тоже, оказывается, увезли – осень.
На связи Дмитрич, Рыбаки, Игнат. Встал Т. в повороте, а сейчас вроде сорвало. Бессилен описать, объяснить нечеловеческую прелесть всего окружающего. Этой наступающей зимы. Все нынче как-то просто, как бывает шумный, капризный человек вдруг заговорит простым, тихим голосом.
Улыбка человека, который «все понимает». Что все? И есть ли это все? Но все равно греют такие люди, нужны они. А они бедные, как раз ничегошеньки и не понимают, оттого и улыбаются так грустно.
Представил будто с берега, как мы с Толяном подымаемся на двух деревяшках по Тынепу, по первой шивере. Нельзя жить, забывая противополужную сторону жизни, забытую, ту, что с другой стороны круга.
Иногда кажется, что именно здесь я говорю напрямую, что ли, с чем-то… и чувствую себя червем. Человеку нужно чувствовать себя червем.
Доводит до какого-то предела чувств все родное, русское, песни, всякие, про купцов, разбойников, колокольчики, Есенин. Все, чего нет в нынешней жизни, стальной, электрической. Слушаешь радио про людей, в основном пожилых, любящих Родину, к свету тянущихся, страдающих. И снова где-то шум, работа, азарт, машины, самолеты, дороги (а я дорогу люблю) и там нет ничего, ни «Колокольчика», ни «Чистого понедельника», и нет меня-червя.
