Вода во втором пруду поднялась на семьдесят сантиметров и была вся мертвенно-серая, цвета шлама. Несмотря на хлопоты людей, она снесла еще одну плиту и начала размывать земляное тело дамбы, не закрепленное ничем, кроме липового акта о приемке гидросооружения, датированного 1977 годом. К утру верхний пруд опрастывался со скоростью четыре кубометра в секунду, и цифра эта потихоньку росла. Ахрозов некоторое время всерьез обсуждал со своими инженерами возможность снять верхний слой с нижних дамб, тем самым обеспечив беспрепятственный аварийный слив воды в Протоку. Но Богоявленская и Нижнесушинская плотины вряд ли выдержала бы такой быстрый приток воды, а взрывать их на всякий случай Ахрозову бы никто не дал.
Комбинат был расположен на правом берегу прудов, значительно более высоком, чем Нахаловка, и автомобильная дорога, шедшая вдоль него, теперь была отгорожена от нижних прудов возведенной за ночь полуметровой насыпью.
Ахрозов как раз обсуждал с инженерами возможность обеспечить дополнительный аварийный сток с нижних дамб, когда охранник протянул ему телефон.
– Слушаю, – сказал Ахрозов.
– Привет, Сережа. Это Фаттах. Я на Богоявленке. Тут у меня все «БелАЗы» поотбирали и личный «Крузер» впридачу. Ты учти, что все счета я тебе выставлю. За ущерб, понял?
Ахрозов размахнулся и швырнул мобильник в воду. К дамбе, пятясь задом, съезжал очередной «КамАЗ». Водитель остановился за полметра до воды, явно намереваясь опростаться в сравнительной безопасности. Ахрозов бросился к водителю:
– Подгони его ближе! – заорал директор, – в воду его загони, в воду!
– Мне жизнь дорога, – прокричал водила.
Ахрозов в ярости выматерился и выхватил из кармана пистолет.
– Ну!
Водитель круглыми глазами смотрел на директора. Это был молодой еще парень, лет двадцати, всю ночь он не спал, и соображал сейчас очень плохо. Он дернул за рычаги управления, и кузов «КамАЗа» начал медленно подниматься вверх. Ахрозов выстрелил.
Пуля пробила боковое стекло, не задев водителя. Тот завизжал и порскнул из кабины прочь.
Ахрозов прыгнул за руль прежде, чем кто-то успел его остановить. Он врубил задний ход, и «КамАЗ» медленно сполз в промоину, задирая тяжелый кузов.
Вскрыша из карьера с грохотом посыпалась в поток, низвергающийся в соседний пруд. «КамАЗ» разгрузился за сорок секунд; кузов медленно пошел вниз. Машина, полегчавшая на девятнадцать тонн, стояла по брюхо в грязи; огромный пруд с зеркалом воды пятьсот на пятьсот метров давил на нее, вытекая через промоину со скоростью четыре кубометра в секунду.
Спустя мгновение после того, как Ахрозов врубил первую передачу, выдираясь из придонной грязи, вода подхватила «КамАЗ» и потащила его к краю дамбы.
Все произошло настолько быстро, что никто ничего не понял. «КамАЗ» сначала бросило набок, а потом поволокло к обрыву. Мгновение – и задние колеса машины повисли над шестиметровым обрывом. Еще через мгновение «КамАЗ» рухнул вниз, ударился о дамбу и медленно сполз в пруд.
Ахрозова бросило вперед еще на дамбе, когда «КамАЗ» опрокинулся боком. Он ударился о руль и потерял сознание.
Очнулся он спустя несколько секунд. Он лежал на сиденье, и рулевая колонка плотно прижимала ему грудь. Сквозь немытое стекло водительской кабины Ахрозов увидел белесое небо, сыпавшее жидким дождем.
Внутри машины что-то хрупнуло, «КамАЗ» развернулся и сполз еще на полметра вниз. Он лежал у основания дамбы, завалившись на ребро и высунув из воды наполовину затопленную кабину, как цирковой тюлень высовывает черную головку в надежде, что его накормят рыбой.
Ахрозов попытался встать, но рулевая колонка не пускала его. В груди саднило. Сергей закашлялся, и его вырвало, прямо в серую взбаламученную воду, все выше поднимавшуюся в кабине.
Потом Сергей глянул вверх и заметил, что состояние плотины резко изменилось. На глазах крошилась бетонная кладка. Сквозь трещины брызгали струйки воды. Происходило то, чего Ахрозов опасался с самого начала. Плотина гибла – не частично, не сверху, а вся. Ее полное разрушение было делом десяти-пятнадцати минут.
Ахрозов внезапно вспомнил голубой пруд в резиденции губернатора и улыбающегося, полуобнаженного Анастаса. «Надо любить жизнь, – сказал Анастас, улыбаясь, – давай я научу тебя жить, Сережа». Потом перед ним появилась Настя. Она стояла, в своей короткой юбочке, у края Богоявленской плотины, и обрывала с кустов ежевику. Она тоже любила жить. Сергей очень надеялся, что Настя и его научит жить. «Я не умею жить, – подумал Ахрозов, – черт побери, я никогда не умел жить. И бог с ним. Пусть Цой подавится своими пленками».
Боль и усталость куда-то прошла. Сергею было хорошо, так хорошо, как давно не было в жизни. Когда-то, давным-давно, такой кайф давал героин.
Ахрозов внезапно понял, что он очень, очень давно устал. И что ему надо отдохнуть. Отдых был совсем близко, и в глубине взбаламученного озера, куда вода волокла многотонный «КамАЗ», смеялись белокожие русалки с глазами Насти.
Чей-то кулак рассадил стекло, и голос сверху заорал:
– Чего расселся!
