– Степан, я не верю, что ты ее любишь. Но если это одна из твоих разводок, если хоть волос упадет с ее головы… Степан, тебе никто не поможет, даже твой партнер, с которым ты пилишь государственную нефть.
– Ты имеешь в виду Костю?
– Я имею в виду вице-премьера, – ответил Извольский.
Черяга и Горный встретились в час ночи в ресторане того самого Дома Культуры, в котором год назад торговал наркотиками Мансур. Ресторан уже закрывался; с кухни доносилось громыхание тарелок, да маялся на всякий случай бармен за стойкой.
Бармена выгнали, и его место занял молчаливый парень с короткой стрижкой и удостоверением сотрудника службы безопасности АМК. Четверо парней – по двое с каждой высокой переговаривающейся стороны – встали у порога. Еще двое прошли к черному ходу. «Скоро я буду ходить с небольшой дружиной», – подумал Денис, задумчиво провожая взглядом своих охранников.
Горный сидел посередине зала, большой и грузный, как экскаватор, и прихлебывал из фарфоровой чашечки зеленый листовой чай. Когда Черяга подсел к нему, Горный не пошевелился и не сказал «здравствуй», а только вопросительно поднял брови.
– Афанасий Никитич, – сказал Черяга, – я бы вполне мог обойтись без этой встречи. Я думаю, Слава был бы этому рад, а Сергей уж точно. Они очень злы на вас.
– Какое совпадение, – усмехнулся Горный, – а я на них. С чего бы это?
Денис помолчал. Потом выложил на стол папку.
– Пункт первый, – сказал Денис, – вчера арбитражный суд соседней области принял к рассмотрению иск о банкротстве Тихвинского машиностроительного завода. Девяносто процентов ваших долгов скуплено нами. Это обошлось нам в четыреста тысяч долларов, но Слава посчитал, что завод по производству железнодорожных костылей – это удачное дополнение холдинга, основой которого является завод-монополист по изготовлению железнодорожных рельс. Вы прекрасно понимаете, что для вас приемлемого выхода из этой ситуации нет. Либо мы обанкротим завод, либо вы погасите эти долги, а по номиналу это около пяти миллионов долларов.
– Это для меня не новость, – сказал Горный.
– Пункт второй. – Вчера в органы налоговой полиции Черловской области поступило анонимное заявление о том, что две «бочки» бензина, которые вы реализовали через свою сеть автозаправок, оформлены по липовым документам и на самом деле принадлежат преступной группировке Мансура. Вы лучше меня знаете, что весь бензин, который вы якобы реализуете как клиентский, поставляется по липовым документам. Вы лучше меня знаете, что начальник налоговой полиции области совсем не дружит с губернатором и очень дружит с полпредом, и что в этих условиях возбудить дело будет мне стоить меньше десятки. А вот прекратить дело – совсем другой коленкор. Оно уйдет наверх, и даже я не смогу его контолировать, и тут уж не только десяткой, а и сотней штук не обойдешься.
Горный молчал.
– Пункт третий. – сказал Денис, – ваш самый крупный бизнес – это золотой бизнес. Сеть ювелирных магазинов «Росинка». Ею очень заинтересовались федеральные чекисты. Которые, как вы понимаете, с губернатором совсем не дружат. А дружат опять-таки с полпредом. Особо обращаю внимание, что в этом бизнесе вы пополам со Степаном, а вот в ваших железнодорожных делах Степан не дольщик. А также на то, что золото, которое приносит Степан – это не золото с приисков. Это золото, полученное из черновой меди на заводах Цоя. Его крадут после того, как занижают его содержание в документах. Поэтому когда ФСБ начнет разбираться с вашей ювелиркой, то все претензии Степана будут к вам.
Горный хмуро пролистал документы и отложил в сторону. Денис в который раз обратил внимание на его руки – тяжелые и разлапистые, с редким белым пушком на пальцах и совершенно без старческих пигментных пятен. На левой руке три пальца, от мизинца до среднего, были обрезаны начисто, – это в лагерной драке Горный схватился за нож. На оставшемся указательном пальце сидела тяжелая золотая гайка с тремя бриллиантами.
– Через три недели, – сказал Денис, – от вашего бизнеса не останется ничего, за бензин на вас выпишут орден, по ювелирке вы будете бегать от бандитов, и все, от ментов до судей, будут просить у вас денег, которых у вас уже не будет.
Руки у Горного совершенно не дрожали. Черяга немного помолчал.
