– Это неправда, – вдруг сказала Ирина, – неправда, что вы не обиделись. Сначала вы обиделись, а потом уже было все остальное. И шахта, которую вы отняли. И война в Сибири… Вы как два шестилетних ребенка, вы и Слава. У вас понты дикие, кто куда ехать должен, кто кому должен первым звонить. Вот вы два часа меня в кабинет не пускали, а сами здесь сидели… Вы только не думайте, что я обижаюсь, мне просто горько, вы же ведете себя как ребенок…
Ирина взглянула на Цоя и осеклась. Что-то внезапно переменилось в кабинете, перед Ириной теперь сидел очень могущественный и очень одинокий человек. Еще более одинокий, чем Вячеслав Извольский, потому что у Извольского хотя бы была Ирина и пара близких друзей, а у Цоя не было никого, кроме страшноватых партнеров и певичек, степень привязанности которых была прямо пропорциональна количеству подаренных за месяц бриллиантов.
– Ну что же, Ирина Григорьевна, – сказал Цой, – я, действительно, был… раздосадован. Можете так и передать мужу. К сожалению, после этого случилось множество других вещей. И я не думаю, что меня и Сляба интересует история вопроса. Мы не историки, знаете ли.
Ирине отчаянно хотелось заплакать. Цой встал, вежливо наклонил голову.
– Мне пора уезжать, – сказал Цой, – у меня бардак в расписании из-за нашей встречи. Вы на машине?
– Нет, на такси.
Цой уже вежливо распахивал перед Ириной дверь кабинета. В предбаннике оживший телохранитель снимал с вешалки длинное кожаное пальто. Рядом с ним стоял тот самый сорокалетний здоровяк.
– Сергей, я на Поварскую, – бросил Альбинос, – скажи, чтобы Ирину Григорьевну отвезли, куда ей нужно…
Тем не менее они вышли вместе, Цой и Ирина, и так как они вышли во внутренний дворик, где стояли машины, а не на улицу, то Ирина с удивлением заметила посереди лужайки внушительный медный памятник. Памятник во всем повторял известную статую Дзержинского, когда-то грозившую всей России с Лубянки, только был раз в пять меньше ростом. Но даже и в этом виде он возвышался над «Мерседесами» во дворе, как скала над муравьем.
– Это что? – спросила Ирина.
– А, какие-то идиоты к нам привезли на переплавку. Медь же.
– А зачем вы его поставили у себя под окном?
– Люблю великую Россию, – без тени иронии сказал Цой. – Вот подхожу я к своему окну и любуюсь на медного Дзержинского, сверху вниз.
– И часто вы подходите к окну? – спросила Ирина.
Но Цой понял ее вопрос по-своему.
– Часто. Оно же у меня бронированное, – ответил он.
Извольский вернулся на виллу заполночь. Он поцеловал Ирину и тут же поднялся в кабинет, сделать еще несколько звонков, а когда Ирина спустя полчаса вошла в спальню, Извольский уже лежал в постели, закрыв глаза, и поверх белого одеяла валялись какие-то бумаги и невыключенный сотовый телефон. Ирина тихонько потушила свет и юркнула под одеяло, решив, что Слава уже спит.
Но спустя пять минут Извольский пошевелился, пошарил рукой в поисках бумаг и спросил:
– Что это была за машина, на которой ты вернулась домой?
– Я ездила к Цою. Я хотела, чтобы вы помирились, – ответила Ирина.
Извольский лежал неподвижно.
– И что сказал Альбинос?
– Он сказал, что ты приказал убить Горного и всем про это врешь, даже жене.
– Вот наглая сволочь, – равнодушно проговорил Извольский, – а то он моей жене скажет правду…
– Ты не сердишься, что я ездила к нему?
– Я на тебя не сержусь, – сказал Извольский, – но ты понимаешь, почему я тебе не рассказываю о своих планах? Я не могу рассказывать о них человеку, который вдруг способен пойти и поговорить с Альбиносом.
Отключения электроэнергии на Павлогорском ГОКе в октябре стали постоянными. Больше всего в этой ситуации Ахрозова беспокоило состояние дамб.
Сибирская зима – вещь серьезная, и чтобы зимой верхний пруд не промерз до дна, в него требовалось закачать воду по самый край. Насосы работали каждый день, – и каждый же день их отключали. Уровень воды в верхнем пруду ходил туда-сюда, неизбежно подтачивая дамбу.
Ахрозов поднял проектную документацию по дамбе: там было сказано, что плотина отстроена из армированного бетона и сверху облицована бетонной стяжкой. Ахрозов несколько успокоился.
На самом деле это было не так. Дамбы на комбинате строились в два приема. Сначала, в середине пятидесятых, верхнее шламохранилище вмещало шесть миллионов кубометров воды. Плотину строили зэки, и строили на века: насыпь стянули бетонной опалубкой с насмерть проваренными креплениями. Поверх положили армированный бетон.
В семьдесят пятом году дамбу надстроили. Строили быстро, к очередному съезду КПСС; половину бетона не довезли, другую – разворовали. Старую дамбу просто надсыпали песком пополам со вскрышей, а сверху залили бетоном, как бисквит глазурью. Сверху для надежности положили бетонные сорокасантиметровые плиты.
По виду новая дамба ничем не отличалась от настоящей, а по проектной документации – тем более.
Денис прилетел в Черловск тридцатого октября. В последнее время он бывал в области редко, Извольский не хотел, чтобы они сталкивались с Ахрозовым.
