Он снова поднял глаза, но мог лишь смотреть на нее так, как раненый, загнанный в угол ребенок смотрит на взрослого, обезумевшего от своих фантазий и ярости. Он плюнул на пол.
– Пенни – не твоя. И никогда ею не будет. Она – не твоя дочь. – Он покачал отяжелевшей от усталости головой. – И я умру, осознавая это, как и ты. Как и ты, дьяволица.
Дверь открылась, и появился ее жених в маске.
– Они хотят войти, Карен. – Он произнес это, как секретарь, передающий инструкции своему работодателю.
Накачанные губы Карен скривились от отвращения. Она нервно заморгала, вспомнив о своих гостях и о том, что должно произойти у нее в доме. Встревоженно застучала указательным пальцем, затем повернула голову к двери и кивнула.
– Я почти закончила.
Дверь закрылась.
Карен последний раз посмотрела на Отца.
– Ты мог стать кем-нибудь. Но моя дочь станет. – Будучи в восторге от своих драматических прокламаций, она повернулась и бросилась к двери. – Лучше быть дьяволицей, чем унылым, сентиментальным глупцом.
Дверь закрылась, и Отец снова остался один.
Он задался вопросом, почему два года назад она оставила его в живых. Возможно, потому что двойное убийство и похищение ребенка привлекло бы больше внимания; она наверняка продумала все до мелочей. Но он понимал, что был и еще один мотив: она хотела, чтобы он страдал, хотела причинить ему самую сильную боль: боль от потери ребенка. Она считала себя божественной, как и свои идеи о наказании для тех, кто осмелился ее обидеть или просто бросить ей вызов. Не существовало никакого великого откровения, которое можно было бы разглядеть в данной ситуации. Он был просто еще одной душой, затерянной в стаде животных, спасающихся от лесных пожаров, блеющих от испуга перед наводнением или гибнущих от голода и падающих грудами костей на пыльную почву. Людей убивали каждый день, оставляли голодать, порабощали, топили, давили, морили пандемиями, даже вирусами, передаваемыми их близкими, за которыми они ухаживали. В мире, который остался, похоже, торжествовали лишь жестокие, безжалостные и бессовестные. И для его вида это было, пожалуй, самой страшной трагедией.
Когда Отец внутренне смирился с концом, его мысли, казалось, застопорились, а затем стали слишком активными. Но потом он вспомнил о грядущем монархе, Короле Смерть, в лохмотьях, с черными семенами, падающими из костлявых пальцев, колоссальном и безразличном ко всему жнеце. И он взмолился, чтобы Король Смерть покончил со всеми, кто короновал себя на этой ужасной земле.
Возможно, никто из них не достоин навязывать жизнь ребенку. Возможно, забвение было бы к лучшему. Этот мир полностью выпотрошил его и обескровил. Отцу удалось неплохо поработать, и он был поражен тем, что зашел так далеко, что оказался в нескольких дюймах от своей дочери. И она была жива. По крайней мере.
Усталый, старческий голос громко произнес сквозь спутанные мысли.
Дверь открылась, и в помещение вошли мужчины. Их лица были скрыты балаклавами. Не говоря ни слова, они разложили лист полиэтилена, развернули мешки для трупов и расстегнули их. Установили на штатив маленькую камеру. Извлекли из черного ящика предмет, завернутый в грязную ткань, и развернули его. Это было мачете без чехла. Старая сталь тускло поблескивала.
Один из мужчин покинул комнату и вернулся с Мирандой. Голова у нее была скрыта черным капюшоном. Мужчины взяли ее обмякшее тело под руки и затащили на импровизированную бойню.
В тот момент Отец стал молиться, чтобы она больше не очнулась. Из горла у него вырвался всхлип, и этот звук шокировал его. Он молился, чтобы его жена, мать, подарившая ему Пенни, никогда не узнала, как близко он в конце концов оказался к ее маленькой девочке.
Когда Отцу освободили лодыжки и столкнули со стула, он упал на колени на полиэтилен, рядом с бесчувственным телом жены, и попытался дотянуться до нее связанными руками. Но она была слишком далеко, как и почти все последние два года. Поэтому он стал думать о дочери. Вспомнил, как держал ее за руку, когда они давным-давно шли по красному песку далекого, продуваемого всеми ветрами пляжа в поисках раковин.
Свет в помещении замерцал.
– Папочка любит тебя, – сказал Отец, перед его глазами стоял образ девочки, не перестающей улыбаться. При всей ее близости она никогда еще не была так далеко, как сейчас.
А затем он закрыл глаза на весь проклятый мир.
Потолочные светильники погасли.
Каждое мгновение, казалось, тянулось из центра его разума, гудя как высоковольтный кабель, и Отец продолжал ждать, когда холодная сталь рассечет ему шею. Он держал голову опущенной, крепко зажмурившись и стиснув зубы из страха, что вскоре сможет увидеть свое стоящее на коленях тело с того места на полу, куда скатится его голова.
Отец попытался остановить карусель своих последних мыслей, поскольку тот единственный образ, который он будет лелеять, умирая, сохранит в нем бодрость до самого конца. Он до последнего будет оставаться с
Из-за спины раздался голос с сильным акцентом:
