— О, подельники! — выдвинул новую гипотезу Михаил. — А дома оказался, создавая алиби.
— Вполне возможно, — согласился Юрий Николаевич. — Особенно если учесть новое обстоятельство, что ваш отец пытался предупредить коллег. Местные охотники хорошо знают места. Для них спрятать тела — не проблема. Вот потому-то следов и не нашли. А сейчас и подавно ничего не докажешь. Многих, кто помнил об этой экспедиции, уже и в помине нет.
— Но всё-таки кто-то остался… — заметил Урманский. — Стихи ведь кто-то прислал?
— Да брось ты! — Ельцов отбросил веер и снова взял в руки бутылку с водой. — Из простого совпадения выдумываем бог весть что!
— Хорошо. Предположим совпадение. — Урманский схватил Вику за руку. — А зачем в таком случае кому-то было нужно выдавать чужие стихи за её? Смысл?
— А если любовь? Так сказать, выражение чувств? Кому-то именно вот таким образом захотелось выказать свои чувства к присутствующей среди нас даме. Или чувства мы уже в расчёт не берём? Нам только логику подавай!
Михаил уже и не знал, что думать. Только что перед ним, хоть каким-то боком, проявилась более-менее логичная цепочка причины смерти отца. Алчность. Да, это не оправдывало, но объясняло многое. А теперь и она вроде терялась. Впрочем, и Александр Васильевич был в чём-то прав. Действительно, неслучайно ведь те строки появились именно в этом номере.
— Всё-таки я остаюсь при своём мнении, — будто услышав Мишкины мысли, отозвался Урманский, протянув библиотечный журнал Дмитриеву. — Нужно найти того, кто прислал стихи.
Ельцов развёл руками: природный жест уверенного в себе человека, который не смог доказать свою точку зрения окружающим. В конце подобной жестикуляции обычно подразумевалась следующая фраза: «А ведь я говорил, предупреждал…»
— Бог в помощь! Ищите!.. Кстати, Александр Васильевич, — декан переключился на новую мысль, — а тебе вдова Колодникова передала дневники в полном объёме? Или только часть?
— Часть. Да и то отредактированную. Её собственной рукой. А что?
— Так… Признаться, давненько её не видел. В своё время она очень помогла в моих исследованиях.
— Мог бы и наведаться. В Хабаровске частенько, в отличие от меня, бываешь. — Урманский протянул руку. — Ладно. Извини, что потревожили.
Ельцов взял руку Михаила.
— Я так понимаю, займётесь поисками экспедиции?
Мишка вздрогнул.
— До данного момента и не помышлял.
— И тем не менее подобная мысль в голову к вам уже пришла. Вижу по глазам. Не обессудьте за правду, но ничего вы не найдёте. По свежим-то следам не нашли… Единственно, чем могу помочь: поднять архивные материалы. Как найду что-либо интересное — незамедлительно сообщу…
— Спасибо вам огромное. — Дмитриев смотрел, как учёный прощается с девушкой. — Вы и так нам очень помогли. А можно попросить: вы бы не могли мне дать эту папку на пару дней? Сделаю ксерокопию и верну.
— Простите, но… Вещь подотчётная. Тем более в единственном экземпляре. Если что случится, кому голову снимут? Да и, как вы заметили, её содержимое в тайге вряд ли принесёт пользу.
Вика едва поспевала за широко шагающими и совершенно забывшими о ней мужчинами.
— Если не займусь этим сейчас, потом совесть будет мучить всю жизнь. — Гулкие, пустые коридоры множили слова Михаила, дробя и разбивая звук о стены. — Один раз я сложил руки. В восьмидесятых. Теперь можно и напрячься.
Солнечный зайчик блеснул в линзе очков учёного:
— Однако забывать о сорока годах тоже не следует. Впрочем, — профессор продолжил движение, — поступайте как знаете.
— Я очень благодарен за всё, что вы для меня сделали. — Дмитриев догнал Урманского. Тронул за локоть.
— А вы не меня благодарите. — Александр Васильевич кивнул в сторону Вики. — Если бы не она…
Миновав второй коридор, лестничный пролёт и ещё один длинный, гулкий коридорный тоннель, Урманский, Виктория и Дмитриев вновь оказались перед дверью кафедры филологии.
— Что ж, — Александр Васильевич протянул Михаилу руку, — рад был познакомиться. Как говаривали в старину, не обессудьте.
