«Пусть вернется живым! В любом виде, но только живым!» — подумала она снова.
И щемящая жалость к этим бойцам приутихла. Ведь и другие жены так же любят и ждут. Будет больно за близкого, за родного — что делать? Больно… А все-таки будут рады тому, что он возвратился живым, обласкают, пригреют…
Когда театр свертывал свой походный «обоз», к Ганне, которая выступала в качестве конферансье и распоряжалась установкой и разборкой театра, подошел боец, лицо которого представляло собою сплошной шрам, стянутый в разных направлениях. Голубые молодые глаза этого человека смотрели приветливо и смущенно.
— Товарищ артистка, я извиняюсь, — сказал он, — кто рассказал вам про мой топор?
— Почему про ваш?
— Да топор-то системы «Настино счастье»!
— Значит, вы… вы Сережа?! — схватив его за обе руки, воскликнула Ганна.
— Он самый, товарищ артистка, старший сержант Сергей Дормидонтович Логинов, Смоленской области, Рославльского района, девятнадцатого года рождения!
— Сережа! Сережа! — с жаром воскликнула Ганна, словно бы знала его давно, как будто он был ее братом, сыном.
«Девятнадцатого года — и такой искалеченный. Ему же ведь нет двадцати пяти. Вот тебе и «Настино счастье»!» — мелькнуло в мыслях у Ганны.
— Таня! Таня! Идите сюда! Идите скорее! Вот он, живой Сережа! Наш с вами герой! — звала Ганна Татьяну Ильиничну, которая наблюдала за уборкой несложного реквизита и декораций.
Варакина подошла.
— Вот Сергей Дормидонтович, Сережа наш… — знакомила Ганна.
Их окружили бойцы густой толпой.
— Должно быть, где-нибудь в госпитале повстречались с моим майором, с Анатолием Корнилычем Бурниным, даже в лицо его можно в пьесе признать, не то что меня… Жив он, значит? — добивался Сергей.
— Татьяна Ильинична, наша художница, знает майора давно, — сказала Ганна, — а я его видела только два раза.
— Сергей Дормидонтыч, а моего мужа, Варакина Михаила Степаныча, Варакина вы не знали в том лагере, доктора? — спросила Татьяна.
— Мишу-доктора? Слышал от своего майора, а в лазарете я не был и сам не видал его… Стало быть, это ваш? — ответил Сергей. — А майор мой где же теперь, товарищ художница?
— Подполковник Бурнин поехал неделю назад в Смоленщину на розыски своего партбилета. Он воевал в Сталинграде, потом на учебе был полгода. Ведь он вас искал, Сергей Дормидонтович, тогда, после боя… Говорит, что многих было совсем нельзя опознать — так сгорели, а других уже схоронили. Он вас посчитал погибшим, — сказала Татьяна.
— А полевая почта его вам известна? — спросил Сергей. — Или вам, товарищ художница?
— Он обещал заехать потом… Как удастся, — сказала Ганна.
— Вы уж ему скажите, где я нахожусь. Я знаю, что он меня не покинет и навестить заедет. Я стану проситься обратно в армию, в часть. У меня все в порядке ведь, только наружность такая страшная… Ничего! Фашисты будут хуже бояться! — сумрачно пошутил Логинов.
Он усмехнулся, и от его усмешки сердце у Ганны дрогнуло болью.
— Обещаю, Сергей Дормидонтович. Если увижу его сама, то скажу, а не увижу — тогда письмо про вас напишу…
— Я верю, товарищ артистка, — серьезно сказал Сергей. — Ведь такому, как я, несчастному человеку, стыдно было бы обещать, а на деле забыть!
И она не забыла. Когда много позже пришло письмо Бурнина с Южного фронта, почти от границ Румынии, она сама написала ему про Сергея, адрес же Бурнина сообщила Логинову.
Машута, при отправке подруг не вывезенная из лагеря по случаю горлового кровотечения, так и осталась уж в ТБЦ-лазарете. Выпущенная через неделю из карцера, она долго лежала больной. Только совсем к осени допустили ее на работу в прачечную, которая помещалась в форлагере, вместе с баней.
Она принимала по счету белье из отделений лазарета, а «заразное», из туберкулезного отделения, закладывала сама и в котел для варки. Другие женщины, работавшие в прачечной, считали, что это именно ее дело, поскольку сама она тоже больная и ей заразиться уже не страшно.
Балашов много раз видал Машуту, много раз слышал ее звонкий голос и озорную речь. Зная, что она одна из трех женщин, арестеванных за протест против выхода в «цивильные», он относился к ней с симпатией. Но ее манера держаться была такова, что не вызывала у Балашова даже желания заговорить.
На этот раз Маша остановила Ивана сама, когда он шел на станцию для приема прибывших больных.
— Ходишь мимо, в глаза не глянешь! — сказала она. — Много думаешь о себе?
— А что мне о себе много думать? Наша дума не о себе, о доме! — ответил Иван.
— О жене да детишках? — с насмешкой спросила она.
— Эх ты дура! — спокойно и прямодушно укорил ее Балашов.
— Хорош! — Маша презрительно повела покатым плечом. — Я к тебе с шуткой, а ты с таким милым приветом! Может, ты мне понравился… Лучше возьми-ка прочти, когда будешь совсем один, — неожиданно шепнула она и сунула в руку Балашова заранее приготовленную записочку, теплую, даже несколько влажную от ладони, в которую она была долго зажата.
— Иван, шнеллер! — крикнул в это время от ворот унтер Вилька.
Балашов растерянно от неожиданности улыбнулся Машуте.
