Полковник нажал стартер, и, как будто на этот звук, снова ударили выстрелы из темноты. Лобовое стекло брызнуло мелкой дробью осколков.
Машина не стронулась, хотя мотор тихонько ворчал.
— Дьявол! В ногу меня, — тревожно сказал полковник. — Машину водить умеешь?
— Водил, — неуверенно отозвался Балашов, и голос его дрогнул.
В военной газете еще до войны всех их учили водить громоздкие и тяжелые типографские автомашины: редактор, наборщик, печатник — все могли заменить водителя, если его ранят. Легковую Иван водил раза два «для пробы»…
— Садись за руль, живо! — приказал полковник. После такого длинного перерыва, к тому же еще в темноте, на незнакомой машине, сесть за руль… Но иного выхода не было.
Выпуская короткие очереди из автомата, Иван обежал машину вокруг.
— Вот так влипли! — проворчал, тяжело перемещаясь, полковник.
Балашов осторожно стронул машину. Снова ударили разом два выстрела вовсе рядом. Иван дал полный газ и с каждой секундой увереннее и увереннее повел автомобиль по дороге.
Всего в каких-нибудь двух километрах встречная часть пехоты подтвердила им, что они едут правильно.
Сестра сделала перевязку полковнику, рана которого оказалась не тяжела, перевязала и лейтенанта.
Шофер оказался уже мертвым. Пуля прошла возле сердца.
— Эх, Сережа, Сережа! Товарищ сержант, друг ты мой дорогой! Сколько прошли мы с тобой! И далеко ли до победы, а ты!.. — горько сказал полковник и осекся, умолк…
Еще меньше десятка минут — и они приехали в штаб, куда был вызван полковник. Лейтенанта тотчас же сдали в санчасть.
А на рассвете, вместе с полковником похоронив убитого шофера, Балашов, уже с красноармейскими погонами на шинели и с заветной звездой на шапке, на заднем сиденье той же машины ехал с полковником, нагоняя часть. На груди у него висел автомат убитого Сергея.
Бойцов, освобожденных из плена, обычно направляли на несколько времени в госпиталь, чтобы дать им отдых и подкормить.
Полковник Анатолий Корнилыч Бурнин, у которого в адъютантах оказался Иван, сказал, что не хуже подкормит его и в своей части, что же касается разговора об отдыхе, то сам Балашов считал, что отдыхать будут разом все — после войны, которой осталось, может быть, месяц…
Бурнин подробно расспрашивал Ивана о жизни в лазарете ТБЦ, о подпольной работе, о допросах гестапо и о пребывании в концлагере, и Балашов показал ему изрубцованную спину, красные шрамы от побоев и ожогов.
— Живуч ты, парень, живуч, а главное — наш! Вот что главное! — говорил Бурнин.
Балашов рассказал ему отдельные эпизоды из жизни ТБЦ-лазарета, рассказал и о том, как мучительно бились они в попытках установить связь с советским командованием через товарищей, уходивших в побег.
— Недолго теперь уж осталось! Скоро дойдет до них Красная Армия! — утешал Ивана Бурнин.
Неделю спустя после встречи Ивана с полком замполиту Бурнина подполковнику Сапрыкину пришлось ожидать командира в его машине вместе с Иваном.
— Поотъелся, боец, за недельку на русских харчах, поотъелся! — добродушно усмехнулся Сапрыкин, усаживаясь на место водителя, рядом с Иваном. — Небось и внукам закажешь в плен попадать!
— Да уж, хуже не выдумать ничего! — отозвался Иван.
— Что же там, в лагерях, и политработники тоже встречались, бывшие коммунисты? — с любопытством спросил подполковник.
— А как же! Они-то и есть там главная сила! — сказал Балашов.
Об этом Иван мог говорить день и ночь. Не гестапо с его допросами и пытками, не концлагерь, а ТБЦ-лазарет с подпольной организацией был для него самой близкой темой. Он разгорелся, рассказывая о том, как постепенно росли и сплачивались их силы в лагере, вплоть до последнего месяца перед его арестом.
— Понимаете, чего мы хотели, товарищ полковник?! — увлеченно воскликнул Балашов.
— Понимать-то я понимаю, а только кому нужны все эти игрушки? Сначала попали в плен, а потом собрались воевать! В плену воевать с фашистами поздно… Тоже воины!
— Да, конечно, силы там у людей не воинские, — согласился Иван, — голод измучил! А до оружия доберутся — и силы прибудет!
Подполковник качнул головой.
— Оружие?! А что они стали бы делать с оружием? На Берлин пошли бы? — с насмешкой спросил он. — Ты, вижу, боец, романтик! Стихи не пишешь? А все твои там «подпольные» товарищи тоже такие романтики?.. Эх, вы! Сидели-сидели в пленных бараках, а война к концу. И надумали: дай поиграемся в коммунистов, дай-ка «партию» тут устроим! А войне нужны не забавы, ей верность, неколебимость и сила нужны!
Казалось бы, с замполитом полка красноармейцу спорить и не пристало. Но ведь подполковник не знает, что там творится. Надо ему объяснить, что верности родине, неколебимости и воли хватит у этих людей, а силы…
— Они ведь и копят силу, товарищ полковник! Ведь они только знака ждут. Столько ненависти к фашизму во всех, что не будет оружия, так без оружия встанут! — уверенно сказал Балашов.
— Ерунда, Балашов! — оборвал Сапрыкин. — Сам пойми, кто даже с оружием в плен угодил, уж тот без оружия не восстанет!
