Я на цыпочках обхожу комнату, разглядывая вещи Чарли. В помещении все еще присутствует его запах, этот мальчишеский запах грязи и носков. Приятно его почувствовать, ведь я скучаю по брату. Я усаживаюсь на пол, прислонившись к кровати, и раскладываю перед собой кукол.
Какое-то время я сижу и играю. Я изображаю показ мод, прогуливая любимую Барби взад-вперед по своей ноге, а другие смотрят. Я забыла, где нахожусь, и когда слышу какой-то звук в дверях, то не сразу поднимаю голову.
— Что, интересно, ты здесь делаешь?
Там стоит мама, глядя на меня, и лицо у нее страшное. Она белая, а глаза смотрят пристально. Я откладываю кукол, не глядя на нее.
— Я просто играю, мама.
— Играешь? — Она подходит и, схватив меня за волосы, ставит на ноги.
Я кричу:
— Мама, больно!
Она встряхивает меня, не отпуская волос.
— Не смей сюда входить, ты понимаешь? Не смей сюда входить.
— Я знаю, прости. Я больше этого не сделаю.
Я уже плачу, но она, похоже, не замечает. Она смотрит на лежащих на полу кукол.
— Подними их.
Я повинуюсь, слезы застилают мне глаза.
— Дай их мне.
Она протягивает руку, ждет. Я не понимаю, зачем они ей нужны. Мне ничего не остается, как отдать их. Другой рукой мама хватает меня за руку, тащит из комнаты Чарли и вталкивает в мою.
— Сиди здесь, пока я не разрешу тебе выйти, — говорит она, и я внезапно ощущаю сладковато-кислый запах, который означает, что мама опять пила. Она закрывает дверь, а я сажусь на край кровати и вою, реву вовсю. Когда меня уже начинает тошнить от плача, я слышу какой-то звук на улице. Кашляя, я встаю и выглядываю в окно.
Мама стоит у мусорных баков на обочине. Она снимает крышку с одного из них и втискивает моих кукол вниз головой между пакетами с мусором. С силой нахлобучивает крышку назад и возвращается в дом, хлопнув дверью. Из носа у меня течет, мне нужно в туалет, но я не могу открыть дверь своей комнаты: страшусь того, что сделает мама, увидев меня на лестнице, снова проявившую непослушание. Мне не верится, что она выбросила моих кукол в мусорный бак. Я не могу поверить, что она не пойдет и не достанет их до приезда мусорщиков. Но в глубине души я знаю, куклы пропали навсегда.
Когда я просыпаюсь — уже довольно поздно, и сначала не понимаю, почему у меня болит горло. Край кровати просел под какой-то тяжестью. Там сидит мой отец и одной рукой гладит меня по спине, другой подпирает подбородок.
— Как ты, обезьянка, нормально?
Я киваю, затем стремительно вспоминаю о случившемся.
— Мои куклы…
— Прости, Сара. Их увезли. — Папа наклоняется и целует меня в щеку. — Я знаю, ты не хотела ничего плохого. В субботу мы пойдем с тобой в магазин и купим тебе новых кукол, хорошо? Лучше прежних.
Я не хочу новых кукол. Я любила старых. Я представляю их в мусоровозе, поломанных и измятых, или лежащих в грязи на свалке с набившейся в их волосы разной гадостью, среди отбросов.
Папа смотрит на меня с тревогой, а я сажусь и обнимаю его за шею. Пусть думает, будто я в восторге от новых кукол. Пусть думает, что он все уладил и я больше не огорчаюсь. Пусть радуется, что утешил меня.
Ведь он хочет этого.
На следующий день по дороге в библиотеку я позволила себе оглянуться не больше двух раз. Я снова позвонила и сказалась больной, и теперь не могу не волноваться, если кто-нибудь из школы увидит меня болтающейся по городскому центру Элмвью и, очевидно, способной посидеть в пустой школе. Для занятий она откроется в понедельник, сообщила Дженет, и поэтому сегодняшний день я должна использовать по максимуму. Нарушенное равновесие в конце концов восстановится, но в настоящий момент нормальное повседневное существование кажется недосягаемым.
Рекламные щиты у газетных киосков Элмвью со всей очевидностью доказывали аномальность ситуации. «Охота на убийцу Дженни» — гласил один. «Похищенный ангел» — значилось на другом, с ее стандартной фотографией. Вид у Дженни действительно ангельский, и Викерсу пока удалось скрыть от журналистов факт ее беременности. Признаков спада интереса к ее убийству не наблюдалось. Это по-прежнему являлось грандиозной новостью, и представители СМИ бродили по улицам означенного поселка. Имелось и кое-что другое, от чего меня бросило в дрожь: полицейские объявления с просьбой об информации в витринах почти каждого магазина и цветы у церкви, где прошла поминальная служба. Проходившие мимо меня люди выглядели нервными, испуганными, и мне казалось, будто все встречные говорили об этом.
В городе стало тихо, но в этом не было ничего необычного. Когда речь шла о серьезных покупках, жители Элмвью отдавали предпочтение Гилфорду либо Кингстону, в центре же крохотного городка покупали лишь самое необходимое. Элмвью медленно умирал, мелкая торговля чахла, и ничего не приходило ей на смену. Удивление вызывало лишь то, что этот процесс затягивался во времени.
