Дестаж. А потом этот проклятый Лафуке… Всадил в него нож!
Франсуа. Но с Лафуке я рассчитался. Он стоял, пьяный, на мосту через Сену…
Ламарк. Молчи, дурак…
Франсуа. Я толкнул его, и он пошел ко дну… И в ту ночь мне приснился Шандель; он меня поблагодарил…
Шандель (содрогнувшись). А как давно… Сколько уже лет вы сюда ходите?
Дестаж. Шесть или семь. (Угрюмо.) Пора бы уже перестать… пора перестать.
Шандель. И все о нем забыли. Он ничего не оставил после себя. И никто о нем никогда не вспомнит.
Дестаж. Вспомнит! Фу! Потомки – такие же мошенники, как и самые предубежденные театральные критики, когда-либо пытавшиеся подлизаться к актерам. (Нервно крутит стакан.) Боюсь, вы не поймете, что мы чувствуем по отношению к Жану Шанделю… Для меня, Франсуа и Ламарка он был даже больше, чем гений, которым надо восхищаться…
Франсуа (хрипло). Видите ли, он стоял за нас, словно за себя…
Ламарк (встает от волнения и начинает ходить туда-сюда). Вот были мы… четверо… Трое из нас – без всякого воображения… не знавшие искусства, практически неграмотные. (Свирепо поворачивается к Шанделю и говорит почти с угрозой.) Понимаете ли вы, что я не умею ни читать, ни писать? Видите ли, несмотря на блестящие фразочки, внутри Франсуа слабохарактерный и ограниченный, словно…
(Франсуа в гневе встает.)
Ламарк. Сядь. (Франсуа садится, что-то бормоча себе под нос.)
Франсуа (после паузы). Но, монсеньор, вы должны знать… У меня есть дар… (Беспомощно.) Я не знаю, как его назвать… дар восхищения… художественное, эстетическое чутье… Называйте, как хотите… Слабый… Что ж, почему бы и нет? Вот он я: судьба мне не улыбнулась, весь мир против меня. Я лгу… Я иногда ворую… Я пью… Я…
(Дестаж наливает вина в стакан Франсуа.)
Дестаж. Эй, ты! Давай пей и умолкни. Ты нагоняешь на джентльмена тоску. Это его слабая сторона… Бедное дитя…
(Шандель, молча все это выслушавший, резко разворачивает свой стул к Дестажу.)
Шандель. Но вы говорили, что мой отец был для вас больше, чем просто друг. Что вы имели в виду?
Ламарк. Разве вы не понимаете?
Франсуа. Я… Я… он помогал… (Дестаж наливает еще вина и дает ему стакан.)
Дестаж. Видите ли… Как же это сказать? Он выражал нас. Представьте себе мой ум: склонный к переживаниям, чувствительный, но неразвитый. Если бы вы только могли себе представить, каким бальзамом, каким лекарством были для меня беседы с ним, в которых находилось место всему! Они и были для меня всем! Я мог самым жалким образом тщетно строить фразу, чтобы выразить нечто смутно и страстно желанное, а он это облекал в одно-единственное слово!
Ламарк. Монсеньор еще не заскучал? (Шандель качает головой, открывает портсигар, берет сигарету и закуривает.)
Ламарк. Перед вами, сэр, три крысы, дети сточной канавы – самой природой нам предназначено жить и умереть в грязных ямах, где мы рождены. Но три крысы лишь в одном не подвластны сточной канаве – у них есть глаза! Ничто не может удержать их от того, чтобы и дальше оставаться в канаве, кроме их глаз, и ничто не поможет им, если они выберутся из своей канавы, – лишь их глаза; и тут появился свет! Он появился и исчез, оставив нас все теми же самыми крысами, подлыми крысами… А когда исчезает свет, ты слепнешь.
Франсуа (бормочет себе под нос).
Слепой! Слепой! Слепой!И он бежит один, когда уходит свет;И солнце закатилось, наступила тьма;И крыса залегла в канаву – вот ее тюрьма.Она ослепла!(На стакане, который Франсуа держит в руке, задержался случайно попавший в подвал луч закатного солнца. Вино искрится и переливается. Франсуа бросает на него взгляд, вздрагивает и роняет стакан. Вино разливается по столу.)
Дестаж (оживленно). Пятнадцать… двадцать лет назад он сидел там, где сейчас сидите вы. Невысокий, с густой бородой, черноглазый… Всегда казалось, что ему хочется спать…
Франсуа (закрыл глаза, его голос плывет). Всегда сонный, сонный, сон…
Шандель (мечтательно). Он был поэтом непоющим, в венце из пепла. (Его голос звенит нотками ликования.)
Франсуа (говорит во сне). Ну что ж, Шандель, какой ты сегодня? Остроумный, грустный, отупевший или пьяный?
