Женевьева стала для Аланы единственным связующим звеном с Обри, и сердце саксонки разрывалось на части. Ей все же хотелось увидеться с Обри самой. Но как она ни сердилась и ни умоляла, Меррик оставался непреклонен. Снова и снова пыталась Алана переубедить норманна. Он был упрям, однако она не уступала ему в упрямстве.
С той ночи больше она не была пленницей его желаний. Много раз губы ее оставались сомкнутыми под его поцелуями, и Алана противилась ласкам Меррика. О, в конце концов он неизменно сметал все преграды, преодолевая отказ, но победа доставалась ему не так легко, как прежде, и не казалась упоительной.
Однажды ночью, когда они лежали бок о бок в напряженном молчании, ставшем для них привычным, Меррик вдруг вскочил, гневно изрыгая проклятья. Подхватив с пола свою одежду, он бросился вон из комнаты… и не вернулся.
С тех пор прошла неделя. Алана говорила сама себе, что ей безразлично, где он спит… и с кем! Однако как-то раз, заметив, как Сибил улыбается Меррику и кладет свою ладонь на его руку, Алана быстро отвернулась. От обжигающей боли сжалось горло.
Если он оказывался поблизости, возникало безумное напряжение в теле… и душераздирающая боль, когда его не было рядом. Что это были за мучения! Алана гордо презирала лорда, но гнев постепенно стихал, однако горечь и боль не уходили, и какая-то часть ее существа тосковала по его ласкам всеми силами души. Ночами Алана просыпалась в темноте, страстно желая, чтобы Меррик сжал ее в своих объятиях. Она мечтала проснуться утром и положить голову ему на плечо. Саксонка не понимала, почему мечтает об этом: ведь Меррик ее враг и всегда будет ей врагом!
Как никогда, она чувствовала себя несчастной… и одинокой.
Нервы у нее были измотаны. Сон бежал, лишь под утро удавалось заснуть. Измученная тревогой, однажды после полудня Алана вытянулась на постели, чувствуя себя безмерно усталой, и впала в беспокойный сон.
Но в забытье ворвались видения… Она была в пустоте. Темень окутывала все вокруг. Ощущение зла разливалось и сжимало, как в тисках. Завывал ветер. Сверкали молнии. Неподалеку на вороном скакуне возвышался Меррик с высоко поднятым мечом…
И вдруг все изменилось. Тьма рассеялась. Отовсюду пробился свет. Перед нею появилась фигура: худая, ссутулившаяся, с серебристыми седыми волосами до плеч. Обри.
Скрюченные пальцы протянулись к ней. — Алана, — послышался шепот. — Приди ко мне, дитя. Приди поскорее…
Она рывком села на кровати, испустив сдавленный крик, и прижала дрожащие пальцы ко лбу. Что-то было не так. Происходило что-то ужасное, злое… Она отбросила меховое одеяло и кинулась вон из комнаты.
Алана не остановилась ни в зале, ни во дворе. Не обращая внимания на удивленные взгляды, она устремилась прямо к воротам и почти добралась до цели, когда ее схватили за руку пальцы, похожие на клещи. Это был Меррик.
— Саксонка! Какого черта… — он осекся, увидев ее лицо, на котором лихорадочно блестели глаза.
— Что случилось? — быстро спросил он. Сильные руки обхватили за плечи. Меррик слегка встряхнул ее.
— Скажи мне, саксонка, в чем дело?
Сквозь пелену слез смотрела Алана на Меррика.
— Обри! — с трудом произнесла она, — Я должна его увидеть… как можно скорее. Лорд повернулся и подал знак одному из воинов. Через мгновение его конь уже был перед ним. Он быстро поднялся в седло и посадил перед собой Алану.
Облако пыли клубилось позади, когда они скакали к деревне.
Не успел конь остановиться перед хижиной Обри, как Алана спрыгнула на землю.
Женевьева вышла ей навстречу. Слезы блестели на глазах норманнки.
— Алана! — она схватила ее за руки. — О, слава Богу, ты здесь! Я только что послала за тобой…
Алана вглядывалась в лицо женщины. Сердце разрывалось у нее в груди.
— Боже мой, только не говорите мне, что Обри…
— Нет, — поспешно сказала Женевьева, — но ты должна пойти к нему. Поторопись, Алана!
Саксонка стиснула пальцы Женевьевы и вошла в хижину. Меррик хотел последовать за ней, но Женевьева умоляюще положила руку на его плечо и покачала головой в молчаливой просьбе остановиться.
Обри лежал в углу хижины. Он еле дышал, и Алана сначала подумала, что Женевьева ошиблась и самое страшное уже случилось, но вдруг Обри открыл глаза, протянул руку и позвал:
— Приди ко мне, дитя, — хриплый голос был точно таким же, как во сне. — Приди поскорее…
Алана бросилась к нему и опустилась на колени возле жалкой постели. Сморгнув слезы, застилавшие глаза, она низко склонилась над стариком и поцеловала морщинистую щеку, сжав его руки в своих.
Я здесь, Обри. Я рядом…
Он улыбнулся, и улыбка была такой же слабой, как и обессилевшее тело.
Я знал, что ты придешь, знал…
Долгие часы Алана оставалась рядом со стариком. Время от времени он засыпал, иногда говорил о былых днях и о том, что было и что будет.
Вдруг его голос зазвучал громче:
— Ты родишь сына, Алана. Силой и смелостью он будет норманн, духом и гордостью — сакс. Волосы у него будут темные, как у отца, а глаза зеленые, будто поля весной… твои глаза будут у сына, Алана.
На мгновение она онемела. Старик, оказывается, знал, что она ждет ребенка!