И я возвращаюсь. Такое бывает. Не обращайте внимания. И еще не раз будет.
Что-то меняется у меня на физиономии. Ребята старательно не замечают меня. ЭТО и у них бывает.
— Может, в Тамбов сгоняем? — предлагаю я.
— Да ну… — отмахнулся Буденный. — Успеем еще.
Я с ним согласен. Я и сказал-то так. Для проформы.
Вторая кружка пошла по кругу. Так удобнее пить. Вот ребята. Вот кружка. Хочешь — пей ее половину. Хочешь — губы макни. А хочешь — передай другому. Никто никого не принуждает. Главное — чтобы ты не устраивал 'пьяные концерты' и утром вышел на работу. А так — пей на здоровье.
— Планы?
— На Квадратную хочу сходить, — подал голос Юди.
— На Квадрат лучше с пацанами, — встрял Буденный.
— Тогда к ЛЭП, там погуляем. А пацаны во сколько будут?
'Пацаны' — это Ванька и Серега. Почему их ждем? Да потому что у них металлоискатели очень хорошие. Это во-первых. А во-вторых — они тут живут. Это мы… приехали-уехали. А они тут живут. Не в Питере живут. В Питере они ночуют и работают. А живут они тут. Приедут сюда и живут.
— Отзвонятся, — ответил Еж, прикуривая от костра. — Прогуляемся пока тут. Давай по третьей.
Третья для нас святая. Нет. Не за любовь. Не за 'фил-, гео, — био-' и прочие факи. Не за 'тех, кто в море'. И, даже, не за тех, кого с нами нет.
Третья за тех, кто с нами есть. Вы, наверное, не поймете. Да и не важно.
Я передаю кружку Матери. Та просто принюхивается, касается водки губами и передает Буденному.
И в это время с обрыва сваливаются галдящие дети — приехали, понимаешь, из Питера.
— Может все-таки, в Тамбов? — предлагаю я.
Словесного ответа нет. Даже Еж поморщился. Не сегодня. Сегодня дома. Дома. Именно так — Дома. С большой буквы 'Д'
А ведь темнеет уже.
Дети жрать не хотят. В 'Макдональдсе' отвечеряли, придурки. А мы с утроенной силой начинаем есть их ужин.
— Леха, спой!
Это мне.
— А нахуй не пойдешь?
Нет. Это не фраза моя. Это такой злой взгляд. Не могу. Не хочу. Не буду.
— Как там в Питере?
— А вот в 'Икею' скатались и в 'Маке' покушали!
— Дети-уроды! — ворчит Еж, отвернувшись к костру. И зло так ухмыляется. — И бабы — уроды!
— Бабы-козлы! — уточняя, сплевываю я и закуриваю.
— Бабы — козлы. Да, — соглашается Еж.
— Еж, вместо того чтобы лаяться, лучше детям лекцию прочитай. Я пока тут штаны зашью ребенку, — флегматично говорит Рита.
— Какую еще лекцию? — удивился Андрюха.
— О Синявино, — отвечает Мать, вдевая нитку в иголку.
— Я чо, историк дипломированный? Вон, Дед пусть рассказывает.
Я смотрю на Ежа и улыбаюсь:
— Я здесь только второй раз. А ты уже лет семь сюда катаешься. Любого историка за пояс заткнешь. Рассказывай, давай!
Еж покачал головой и рявкнул на весь лагерь:
— Дети! Ну-ка бегом сюда! Сейчас папа жизни учить будет!
Рявкнул так, что лампочка под тентом закачалась.
Да. У нас есть лампочка. И розетки в землянке. У нас стоит генератор, который заводим вечерами, чтобы был свет над столами и электричество для зарядок мобил. А в этом году и для Риткиного нетбука. Мы крутые, да! Даже в интернет иногда выходим.
Постепенно дети собрались за столом.
— Телефоны убрали! — между прочим, папа Андрей может выглядеть таким суровым, что даже я его боюсь. — В Макдаке что жрали?
— Чикенымакнагетсы, — скороговоркой сказала какая-то девочка. Я их имена не запоминаю. Каждый год они новые. И одинаковые. — Мы и вам привезли, Андрей Евгеньевич!
— Нафнафигсы! Запихни это дерьмо себе в… рот запихни.
— Там, куда ты подумал, оно утром окажется, — флегматично сказал Дембель.
— Именно! Рита, не смотри на меня так!
Рита только покачала головой и продолжила что-то там штопать.
— Значит так, дети мои… Сколько, Алена, весит твой хренагетс?
— Не знаю, — растерялась Алена. Девочку, оказывается, Алена зовут. Она учится в девятом классе. Это все, что я о ней знаю. — Сто пятьдесят рублей он стоит.
— А коктейль молочный пила?
— Ага… Ааа…
— Бэ. Ты за час сожрала месячную норму блокадного ленинградца. Дети ели по сто двадцать пять грамм хлеба в день.
— А я вообще хлеб не ем! — крикнул кто-то из школьников.
— А у них больше ничего не было. Хлеб только. Иногда еще землю в магазинах давали.
— Зачем землю??
— В сентябре немцы бомбежкой уничтожили Бадаевские склады. Продуктов там было относительно немного. Пять-шесть суточных норм продовольствия для такого города как Ленинград — это мелочь. Там было масло, сахар, жиры. Все, что не сгорело — впиталось в землю. Вот эту землю зимой и выдавали иногда.
Над темнеющим лесом молчание. И только речка журчит, журчит…
Андрей продолжал:
— Продовольствие было подвезти сложно. Практически невозможно. Ладогу простреливали немцы. Самолеты доставляли каплю в море. Поэтому и выдавали только хлеб. Здесь, где мы стоим, пытались прорвать блокаду. Всего было семь попыток. Четыре из них вот здесь — Еж махнул рукой в сторону воронки, чернеющей метрах в трех от стола. Из воронки растут ивы.
