Он звался Олегом — просто отец Олег. Мол, не старец, а почти бессмертный провидец. Говорил, что так долго живёт, что лично советовал в делах государственных царю Александру… и не Третьему, а Первому. Фантазии у него хватало. В лесу этом, между прочим, он почти не бывал — комары, знаете ли, да и матрац сырой. Жил он в центре города, в шикарной квартире с лепниной и итальянской мебелью. На собрания ездил редко — только если обряд какой, или очередную «избранную» взять под крыло, вроде как, по особо торжественным случаям. Последователям же рассказывал, что уединяется в дубраве и там медитирует, а беспокоить его в эти дни — грех великий.
Женщин он любил, особенно молодых. Совсем молодых. С двумя такими и попался — мы его и взяли. В момент просветления, так сказать.
Заявление на него написал бывший участник секты, который едва сумел отбиться от недавних сотоварищей-богомольцев. После ареста выяснилось, что отец Олег — никакой не древний старец, а хитроумный армейский прапорщик в прошлом, который ещё в 91-м году знатно проворовался и сменил род деятельности, думая, что его никто не узнает и не найдёт. Подвизался, так сказать, на ниве божьей.
И мы всё понять не могли, как люди верили этому толстому бородатому мужику, который и двух слов без мата и ста грамм связать не мог, а даром красноречия мог потягаться разве что с нашим водителем дядей Гришей. Но почему-то последователи ему слепо верили. Что-то было в его взгляде такое, что не работало на нас, а вот остальные на это клевали.
Да и психологом он всё-таки был грамотным, вернее, понимал некоторые вещи на интуиции, и даже несмотря на своё косноязычие, он мог сказать то, что человек хотел услышать. Как там психологи говорят? На триггерные точки давил.
А ещё прапорщик постоянно назначал кого-то в секте врагом, и все сообща принимались этого человека травить, отвлекаясь от других проблем. Общий враг объединял, сплачивал. Правда, в качестве побочного эффекта было два случая доведения до самоубийства и заявление того самого сбежавшего от них человека, которого вообще угрожали убить. Поэтому дело и возбудили, а мы стали копать.
Сафронов на первый взгляд — человек другого толка, хотя тоже специфичной внешности, а вот речь поставлена, и сам он умный и хитрый. Но было у них что-то общее во взгляде, поэтому мне сразу отец Олег и вспомнился. Тоже любит роскошную жизнь, но платить за неё должны, естественно, другие.
Охраны у Сафронова нет, почти все его старые сторонники в СИЗО чалятся, но людей сегодня в зале всё равно много. Освободившееся пространство в центре заставлено скамейками, где и сидело три десятка парней, в основном, за двадцать, но были и малолетки. Сам Сафронов стоял на ринге, оперевшись на канаты, и смотрел на своих зрителей, словно питон Каа гипнотизировал бандерлогов. Говорил вкрадчиво, доверительным тоном, а голос эхом отражался от стен.
— Вот так это всё и работает, — обращался он к собравшимся, поглядывая на нас, — как я и говорил. У них много инструментов, как избавиться от неугодного. Кого-то арестовывают их цепные псы, кого-то — прессуют и избивают, а когда неугодных становится слишком много, и всех запугать не выходит — отправляют на войну, на убой, вот как вас. Всё для того, чтобы ослабить нашу кровь и нашу нацию, чтобы молодёжь полегла, и так они делают каждые лет двадцать пять. Циклично, как жатву. В Хасавюрте уже был спектакль: повоевали, угробили, замирились. А теперь те, против кого вы там воевали, сидят в кабинетах, жмут руки телевизионщикам и отправляют к вам своих шестёрок. Чтобы закончить начатое. И веселятся. Вот, как его отправили! — Сафронов показал рукой на Витьку.
Именно на него, не на меня, не на нас, а конкретно на Орлова. Ага, вот чего хочет хитрый Сафронов, сначала настроить всех против старого лидера. Хорошо, что я попросил Якута и Василия Иваныча подождать в сторонке, а то спровоцируют парней своим появлением, меня-то здешние всё равно знают, а их — не очень. Подождут старые опера на подхвате, на случай, если всё станет совсем худо.
— Чё ты несёшь? — спросил Орлов, меняясь в лице. — Я тут с пацанами пришёл перетереть, побазарить. Дело недоброе творится.
— Вас сюда не приглашали, — громко заявил Сафронов. — Это частная закрытая территория. Но раз уж пришли, послушайте, может, сделаете правильные выводы. Продолжаем, — проговорил он в зал. — А ещё они заманивают к себе тех, кто будет на них горбатиться и пресмыкаться. Чтобы русский наш народ сам друг с другом разбирался, сам себе волк и палач. А все наши враги, кто наверх забрался, смеяться будут, глядя на всё это.
— Ты на кого намекаешь? — Орлов аж остановился на месте как вкопанный.
Словно хотел кинуться на него и держался из последних сил.
— Ни на кого. Но если кто-то себя узнал в этих словах, — Сафронов оголил зубы в неприятной улыбке, — то что я могу поделать? Совесть — штука такая.
