НОВЫЙ роман от автора бестселлеров «"Зверобои" против "Тигров"» и «Командир штрафной роты». Фронтовая правда советских самоходчиков, воевавших на тяжелых СУ-152, которые стали грозой немецких «Тигров» и «Пантер», заслужив почетное прозвище «ЗВЕРОБОИ».Лето 1944 года. Наши войска наступают на всех фронтах, но до Берлина еще далеко, а сопротивление Вермахта и войск СС становится все более ожесточенным. На острие главных ударов Красной Армии идут сталинские «зверобои» с мощнейшими 152-мм пушками и сильной броней, предназначенные для прорыва узлов обороны. Их бросают в бой на самых важных направлениях и самых опасных участках. Они – резерв Верховного Главнокомандования, элита советской артиллерии и танковых войск. Их гвардейским экипажам предстоит громить бетонные доты и вместе со штурмовыми группами брать вражеские города, жечь тяжелые немецкие панцеры и бронепоезда – и самим гореть заживо в подбитых САУ…
Стрельба впереди понемногу смолкала. Прозвенела, набирая высоту, мина, и взорвалась, раскидав сноп камней. Отстучала одна-другая пулеметная очередь, хлопнули несколько выстрелов, и наступила временная тишина.
К старшему лейтенанту Чистякову, командиру батареи тяжелых самоходно-артиллерийских установок СУ-152, подошел танковый комбат Антон Болотов.
– Ты видел? Разведка накрылась.
Капитан мог бы об этом не сообщать, Александр Чистяков наблюдал все сам. Головная «тридцатьчетверка» получила попадание в лоб и сразу вспыхнула. Вторая машина крутнулась, уходя от удара, но болванка врезалась в башню, сорвав ее с погона. Механик-водитель сумел загнать танк под скалу, однако «тридцатьчетверка» поймалала еще один снаряд.
Третья машина во взводе разведки, легкий Т-70 горел посреди извилистой каменистой дороги, рядом лежало тело одного из танкистов, комбинезон на нем дымился, а затем вспыхнул.
От «тридцатьчетверки» с накренившейся башней, прижавшейся к скале, бежал стрелок-радист. Механик оставался возле полуразбитой машины с сорванной гусеницей. В руках он держал автомат и наблюдал за поворотом. Командир танка и башнер, видимо, погибли. Стрелок-радист, тяжело дыша, пытался доложить о случившемся, но из горла вырывалось лишь хрипение.
– Ну что там? – нетерпеливо спросил капитан Болотов.
– Воды ему дайте, – хмуро посоветовал Александр Чистяков. – Пусть отдышится.
Старшему лейтенанту не нравилась торопливость, с которой комбат сунул в эту дыру между скал танковый взвод. Немецкая артиллерия разнесла его в считаные минуты. Хорошо, хоть роту не бросил!
Наконец отдышавшийся радист доложил, что командир танка погиб, а башнера всего смяло, лежит без сознания. Машина вышла из строя, уцелел лишь курсовой пулемет.
– На хрен мне твой пулемет! – переступал с ноги на ногу Антон Болотов. – Кто стрелял по вам? Сколько огневых точек видел?
– Стреляли, – кивнул контуженный паренек. – Шарахнуло так, что я на минуту отключился. Очухался, а сверху кровь течет. Лейтенанта снарядом разорвало.
Радист снял танкошлем. Волосы на затылке слиплись от крови, пальцы сбиты. Что он мог видеть в своем закутке рядом с рацией через узкую смотровую щель?
– Слушай, Болотов, ты бы людей послал башнера вытащить, – сказал Чистяков.
Капитан отдал распоряжение, и вдоль скалы побежали к «тридцатьчетверке» двое санитаров.
– Дырка от снаряда большая? – спросил старший лейтенант.
– Средняя… вот такого размера. Но броню пробила, и лейтенанта, считай, на две половинки.
Парень стал показывать на пальцах примерный калибр немецкого снаряда. Выронил шлем, а когда стали его поднимать, шатнулся и едва не упал. Радиста подхватили и уложили на куртку. Санинструктор, быстро ощупав тело, сказал:
– У него сотрясение мозга и ребра сломаны. В санроту надо срочно.
– Уносите, – отмахнулся комбат.
Мгновенная гибель разведки вызвала у Болотова растерянность и одновременно раздражение.
– Пушка калибра 75 миллиметров сработала, – заметил Чистяков.
– Какая теперь разница? Три машины в момент. Вот сволочи.
– Разница в том, что если там орудие «восемь – восемь» установлено, то к нему не подсунешься. Впрочем, на таком расстоянии и «семидесятипятка» любую броню возьмет.
Тем временем немецкие минометчики исхитрились и запустили несколько мин, стараясь достать подбитый танк. Машину защищала скала, но фосфорный заряд разлетелся о камни шагах в десяти от «тридцатьчетверки».
Комки горящей зеленой массы усеяли дорогу, шипя пожирали краску на борту танка. Механик-водитель, судя по всему, не из робких, спихивал их с брони подобранной веткой. Ветка вспыхнула, как факел, обдав брызгами механика. Тот с руганью отбросил ее прочь. Санитаров, резво тащивших на носилках раненого, обстреляли из пулемета. Пули их не достали, но прошли совсем рядом, выбив фонтанчики искр из битого в крошево камня.
Санитары шарахнулись ближе к скале, едва не выронив носилки. С минуту стояли неподвижно.
– Чего застыли? – крикнул Болотов. – Бегом!
Тем временем механик, кого-то увидев, дал несколько очередей из автомата. В ответ снова заискрилась от пуль каменистая дорога.
– Добьют они его или в плен возьмут, – закуривая, проговорил Чистяков. – Группа подберется, мы их и не увидим за танком. Дай команду поджечь машину, ее под огнем не вытащишь. А парень пусть уходит, пока не поздно.
– Разбросался ты чужими танками, – огрызнулся Болотов. – Исправную машину бросать. Надо…
Закончить фразу комбат не успел. Немцы все же подобрались к «тридцатьчетверке». Механик их разглядел, дал очередь и, бросив в люк гранату, стал отступать вдоль скалы. Граната танк не подожгла, а немец в массивной каске догнал механика-водителя длинной очередью. Все это происходило на глазах у командиров и кучки десантников.
– Стреляйте, чего ждете? – закричал Болотов. – Танк поджечь!
