Можно назвать это стокгольмским синдромом, да хоть копенгагенским, какой толк от классификаций и ярлыков? Я мечтал любить ее днями и ночами, из года в год, до боли, до изнеможения, да самой смерти. Просыпаясь среди ночи после очередного наваждения, вымотанный и неудовлетворенный, я чувствовал, что в этой войне никогда не смогу победить.
Карла все понимала. Сказала, что нет ничего естественнее и логичней. Что похоть и насилие – движущие силы бытия. Ну или что-то в этом роде.
Изредка рассудок все же возвращался ко мне, и я осознавал, как мало нужно человеку для счастья. Кто-то, с кем можно незатейливо поговорить, либо ненапряжно помолчать. Закрытая дверь, кровать, компьютер, континентальный завтрак в полуподвальном буфете и никаких утренних подъемов, отбивающих желание жить. Лишь бы работал беспроводной интернет. Лишь бы выйдя на балкон и перегнувшись через перила можно было увидеть похожие на пасхальные яйца купола собора Сакр-Кёр. А с наступлением темноты следить за бегающими по небу цветными лучами прожекторов на шпиле Эйфелевой башни, прячущейся за скатами свинцовых крыш.
Мы оба понимали, что скоро этому придет конец. То ли мы растратим все деньги, то ли нас вычислят агенты ФБР, заподозрив неладное, несмотря на мои звонки маменьке три раза в неделю. Либо я найду того парня, и Карле придется завершить свою миссию и получить награду, ради которой она в это ввязалась.
Затеряться бесследно в нашем мире все еще несложно. Впрочем, как и найти кого угодно, приложив некоторое количество усилий. Я тусовался на подпольных хакерских форумах. Прогонял сложные запросы по базам данных сотовых операторов. Ворошил архивы газет, доски объявлений, архивы моргов и больниц. Не гнушался и кредитными компаниями, рискуя ненароком засветить собственное присутствие в их бронированных виртуальных пещерах Алибабы.
Кто бы что ни говорил о высоких материях, на деле жизнь состоит из бытовухи. Учебы, работы, покупки еды в супермаркете, оплаты счетов, разговоров по телефону и визитов к врачу. Каждый, кто вращается в этом колесе повседневности неизбежно подпадает под безмолвную власть статистических алгоритмов и оставляет свой уникальный след в недрах необъятной свалки информационного мусора.
На исходе второй недели я позвонил маменьке из самой знаменитой телефонной будки в мире. Той самой, что торчит на набережной напротив Эйфелевой башни, между киоском с шаурмой и летним парком аттракционов. Карла стояла рядом, под пластиковым козырьком. Я чувствовал смущение оттого, что она слышала разговор до последнего слова, учитывая склонность моей маменьки голосить в трубку, будто собеседник на другом конце линии глух и слабоумен одновременно.
– Тебе пора вернуться, и научиться брать ответственность за собственные поступки!
– Мне здесь нравится.
– Тебе уже почти восемнадцать, а толку ноль!
«Спасибо мама, я помню, сколько мне лет.»
– Из полиции больше не приходили?
– Нет, но приходили двое из ФБР. Они оставили номер, а я и забыла. Запиши, они просили позвонить.
– Хорошо, когда вернусь, я обязательно…
Но маменька уже диктовала, не интересуясь, есть ли у меня карандаш. Ну а как же, я ведь с детства мечтал пообщаться с каким-нибудь агентом в сером пиджаке и темных очках, и рассказать ему подробно, как провел лето.
– А, вот еще забыла, – воскликнула она, когда я собрался попрощаться, – звонили из школы. Они нашли наглеца, который украл экзамены. Тебе разрешили вернуться и все пересдать, совершенно бесплатно! Им ведь не нужен скандал в прессе, хотя уже вышла разгромная статья…
Похоже, я должен быть благодарен парню, взломавшему школьную сеть. Одна беда: это было так давно, что я уже забыл его чертову фамилию.
Мы с Карлой сидели на ступенях каменной лестницы и смотрели на прогулочный катер, проплывающий под мостом. Я облизывал мороженое, она курила. В воздухе витало едва заметное предчувствие необратимых перемен.
– Ты не знакома с Ауадом Мансури, верно? – спросил я, – Это ведь не личный интерес?
Она пожала плечами и бросила окурок в Сену.
– Это работа. И я сама ее выбрала. Точно так же, как ты решил остаться со мной и помочь, хотя уже сто раз мог уйти.
– Мне плевать на мораль, если честно. Я просто ищу повод ничего не менять.
Она подняла голову и посмотрела на меня своими черными бархатными глазами.
– Расскажи мне, почему ты это делаешь? – попросил я.
– Многие считают, что самое страшное в жизни – это смерть, – сказала она подумав, – но есть вещи куда страшнее. Они происходят просто так, без связи с твоими проступками. Священник в церкви скажет, что любая травма – урок, она сделает тебя мудрее. Но я убедилась, что бессистемное дерьмо, льющееся на голову, неспособно ничему научить. Иногда все, о чем ты мечтаешь в этой жизни – избавиться от собственного прошлого. Вроде тех людей, что платили тебе за удаление файлов…
– Они на самом деле хотели забыть?
