Возможно, я чего-то не понимаю. Во всяком случае, чтобы понять эту последнюю шутку Бернгарда, самую рисковую и циничную из его экспериментов, поставленных над нами обоими, мне потребовалось почти восемнадцать месяцев. Ибо теперь я уверен – я просто убежден, – что его предложение было совершенно серьезным.
Вернувшись в Берлин осенью 1932 года, в назначенное время я позвонил Бернгарду, но услышал, что он уехал по делам в Гамбург. Сейчас я виню себя (человек всегда винит себя задним числом) за то, что не был достаточно настойчив. Но у меня было столько дел, столько учеников, столько людей нужно было повидать; недели обернулись месяцами, подошло Рождество – я послал Бернгарду открытку, но не получил ответа: скорее всего, он опять уехал. А затем наступил Новый год.
К власти пришел Гитлер, горел рейхстаг, провели шутовские выборы. Я не знал, что происходило с Бернгардом. Я звонил ему три раза – из телефонных автоматов, чтобы не причинить неприятностей фрейлейн Шрёдер. Ответа ни разу не получил. Однажды ранним апрельским вечером я пришел к нему домой. Привратник высунул голову из окошка, еще более подозрительный, чем раньше; поначалу он вообще не желал признавать, что знает Бернгарда. Затем рявкнул:
– Герр Ландауэр уехал… совсем уехал.
– Вы хотите сказать, что он съехал? – спросил я. – Не могли бы вы мне дать его адрес?
– Он совсем уехал, – повторил швейцар и захлопнул окно.
На этом я ушел – заключив, что Бернгард благополучно путешествует за границей, что было вполне правдоподобно.
Утром в день еврейского бойкота я решил заглянуть к Ландауэрам. На первый взгляд все выглядело как обычно. Два или три молодых парня в форме СС стояли по сторонам главного входа. Как только приближался покупатель, один из них говорил: «Имейте в виду, это еврейская фирма!» Они были весьма обходительны, усмехались, обменивались шутками. Посмотреть на представление собрались прохожие, они стояли небольшими группами – заинтересованные, увлеченные или безразличные, все еще не зная, как относиться к случившемуся: с одобрением или нет. Совсем не то, что потом происходило в маленьких провинциальных городках, где покупателей позорили, ставя им чернильное клеймо на лбу и на щеках. Многие входили в здание. Я сам вошел, купил первую попавшуюся вещь – ею оказалась терка для мускатных орехов – и снова вышел, крутя в руках свой маленький сверток. Парень у дверей моргнул и что-то сказал товарищу. Я вспомнил, что видел его однажды или дважды в «Александр Казино»: в те времена, когда жил у Новаков.
В мае я окончательно уехал из Берлина. Моя первая остановка была в Праге. И вот тут, сидя однажды вечером одиноко в пивном погребке, я случайно услышал последние новости о семье Ландауэров.
Двое за соседним столиком говорили по-немецки. Один из них, несомненно, был австрийцем, национальности другого я не сумел определить – грузный, с лоснящимся лицом, лет сорока пяти, он мог быть владельцем маленького предприятия в любой европейской столице, от Белграда до Стокгольма. Оба они были чистокровными арийцами, процветающими и политически нейтральными. Одна реплика грузного мужчины поразила меня:
– Вы знаете Ландауэров? Ландауэров из Берлина?
Австриец кивнул.
– Конечно, знаю. Когда-то вел с ними дела. Хорошенькое у них предприятие. Наверное, стоит немалых денег.
– Видели сегодняшние газеты?
– Нет. Не было времени. Переезжал на новую квартиру. Жена скоро возвращается.
– Возвращается? А я и не знал! Она была в Вене, да?
– Да.
– Хорошо отдохнула?
– Поди проверь! Однако влетело в копеечку.
– Сейчас в Вене все очень дорого.
– Да.
– Продукты дорогие.
– Сейчас всюду дорого.
– Да, пожалуй, вы правы. – Толстяк начал ковырять в зубах. – Да, о чем я говорил?
– Вы говорили о Ландауэрах.
– Ага. Так вы не читали сегодняшней газеты?
– Нет, не читал.
– Там есть кое-что о Бернгарде Ландауэре.
– Бернгарде? – спросил австриец. – Постойте-ка, это сын, да?
– Не знаю. – Толстяк выковыривал из зубов вилкой кусочек мяса. Поднеся его к свету, он задумчиво оглядел его.
– Наверное, сын, – сказал австриец. – А может, племянник. Нет, думаю, все-таки сын.
– Кто бы он ни был, – толстяк с отвращением бросил кусочек мяса на тарелку, – он умер.
– Да что вы говорите!
– Разрыв сердца. – Толстяк нахмурился и прикрыл рот рукой, пряча отрыжку. На пальцах его сверкнуло три золотых кольца. – Так сказано в газетах.
– Разрыв сердца! – Австриец поежился в кресле. – Не может быть!
– Сейчас в Германии у людей часто случается разрыв сердца.
Австриец кивнул.
– Нельзя верить всему, что слышишь. Это факт.
– Хотите знать мое мнение, – сказал толстяк, – любое сердце может разорваться, когда в него всаживают пулю.
Австрийцу было явно не по себе.
– Эти нацисты… – начал он.
– Они целят в бизнес. – Толстяку нравилось, что у его друга мурашки бегут по телу. – Помяните мое слово: они хотят уничтожить всех евреев в Германии. Подчистую.
Австриец покачал головой.
– Не нравится мне это.
– Концентрационные лагеря, – сказал толстяк, зажигая сигарету. – Их помещают туда, заставляют что-то подписывать. Потом не выдерживает сердце.
