— Уточните, что я себе позволил такого, — продолжал придуриваться капитан.
Конечно, Громобоев лукавил, он прекрасно представлял, что именно и так особенно возмущало собеседника.
— Да как ты посмел своими грязными руками касаться нашей партии.
— Я не касался руками партии. И руки я по утрам регулярно мою.
Эдик начал наглеть, а действительно, чего уже бояться…
— Вы… ты…вы…, — голос полковника срывался на истерику и он от бешенства не мог более произнести связных слов. — Вы позорите форму! Вы недостойны звания офицера-политработника! Я не желаю быть с тобой в одних партийных рядах. Сталина на тебя нет!
— Я тоже не хочу быть в одних таких рядах… — брякнул в ответ Громобоев.
«А кто заставляет», — мысленно ухмыльнулся Эдуард, но не добавил и сдержался, потому что в воздухе пахло грозой. Дело явно переводили в политическую плоскость и вели к исключению из партии. Один раз уже пытались, по семейным обстоятельствам, за аморалку, но тогда оказалась кишка тонка. Вторая попытка — не пытка? Естественно когда турнут из партии, то ни о какой дальнейшей службе в армии ни тем более об Академии речи быть не может. Громобоев сбавил обороты и уточнил.
— Товарищ полковник, а в чем вы меня обвиняете? Что случилось?
В трубке послышался сип — это начальник всасывал в себя воздух, наполняя лёгкие. Как только он сделал глубочайший вдох, так сразу и выдохнул воздух в трубку вместе с воплем.
— Ревизионист! Оппортунист! Даже хуже — антисоветчик и антикоммунист! Негодяй!
Эдик чертыхнулся в мыслях: а вот это уже приговор! Но вслух на негодяя ответил корректно, матов готовых сорваться с языка не произнёс.
— Причём тут ревизионист? У нас сейчас плюрализм мнений в партии. Я стою на демократической платформе партии.
— Я не желаю быть с вами в одних рядах и вместе со всей вашей платформой!
— Ну и пожалуйста, хозяин-барин, — всё же не удержался Эдуард. — Никто не держит…
— Нет, капитан, это тебя никто не держит! Скорее партия обойдется и очистится от таких как ты! Завтра в десять ноль-ноль прибыть в Политуправление округа, в кабинет начальника отдела кадров! Вот там мы и поговорим, кто без кого обойдется! Посмотрите на него, какой герой нашёлся! И не таких обламывали! Не прикроешься орденами и медалями! Не помогут!
Проорав последние слова, полковник бросил трубку, и в трубке которую держал в руке Громобоев, раздались короткие гудки.
Эдик аккуратно, почти нежно положил трубку на аппарат и посмотрел на Казачкова. Ушастый полковник с неподдельным интересом и любопытством разглядывал капитана, словно он был инопланетянин.
— А вы интересный экземпляр! И как вас занесло в политработники?
— Поверьте, товарищ полковник, совершенно случайно…
— Это я уже понял. Поверьте, милейший, много разных типов попадалось на моём пути, но чтоб такой!!! Гм-гм… Любопытно…
Громобоев хмыкнул, пожал плечами, пошевелил головой, руками и шеей, которые затекли от напряжения и повторил:
— Всё вышло случайно, товарищ полковник.
— Не понял, что из вас вышло случайно?
Громобоев невольно хмыкнул.
— Случайно попал в замполиты… через комсомол. А дальше пошло само собой… говорить красиво и связно умею, пою хорошо, рисую, пишу, пью — вот и утвердился в комсомоле. Потом на войне продвинули. Как говорил мой комбат на войне: из четырех замполитов батальона — хоть один попался боевой и воюющий. Ну, я пойду?
— Что значит пойду? Вы в деревне на посиделках?
— Разрешите идти? Чего вам портить нервы — меня воспитывать? Полковник Семёнов велел завтра прибыть! Они в политуправе за вас всё решат…
Ушастик потеребил мочку уха и, соглашаясь, кивнул.
— И верно, братец, зачем я буду окончательно портить свою нервную систему? Она мне для других дел сгодится. Детей на ноги надо поднимать… А то, неровен час ненароком инсульт заработаю…Ступай себе…
Эдик по пути домой заглянул в казарму бывшего батальона. Хотел поболтать с комбатом, но тому было некогда, или сделал вид, что занят. Побродил в опустевшей казарме, заглянул в каптёрку. Там сидели все свои: Вася Шершавников, Жека Изуверов и бывший ротный и будущий генерал Володя Меньшов.
«Всё ещё никак не уедет наш карьерист! Оттягивает момент прибытия в забайкальское захолустье, явно Вовка не торопится», — мелькнула мысль у Громобоева.
На столе теснились бутылки с водкой и коньяком, банки консервов, тушёнка, в пепельнице гора окурков. Дым — коромыслом!
— Привет бухарики! Всё пьянствуете?
— Привет лишенец! — ответил Изуверов.
— Почему это мы бухарики? — обиделся Меньшов.
— А кто вы? В зеркало взгляни, какие у вас красные хари! Вы уже харики! Вот-вот дойдёте до кондиции, начнете блеять слово «бу». Значит, вы и есть — «бу-харики»!
— Да пошёл ты… На свои пьём! Хоть ты и герой войны, а морду можем начистить и не посмотрим, что никого и ничего не боишься, — пригрозил Шершавников. — Мне плевать, что ты умно по телику болтаешь и с высоких трибун выступаешь. По роже точно получишь, если будешь задаваться и с нами не сядешь выпивать! Хватит болтать глупости, у нас повод, мы провожаем товарища!
