Я смекнул, в чем дело, а Байтемир расхохотался.
– Ах ты, несмышленыш мой! – смеялся Байтемир, опустившись возле малыша на корточки. – Уморил… Мы ездим на рудник кино смотреть, – обернулся он ко мне. – Ну и он с нами…
– Да, я из кино вышел! – поддержал я общее веселье.
Но Самат нахмурился.
– Неправда! – заявил он.
– Почему же неправда?
– А где сабля, которой ты сражался?
– Оставил дома…
– А ты мне покажешь? Завтра покажешь?
– Покажу. Ну-ка, иди сюда. Как тебя звать, Самат, да?
– Самат. А тебя как, дядя?
– Меня… – я умолк. – Меня дядя Ильяс, – с трудом выдавил я.
– Ты иди, Самат, ложись, поздно уж! – вмешался Байтемир.
– Папа, можно я немножко побуду? – попросил Самат.
– Ну ладно! – согласился Байтемир. – А мы сейчас чай принесем.
Самат подошел ко мне. Я погладил его руку: он был похож на меня, очень похож. Даже руки были такие же, и смеялся он так же, как я.
– Ты кем будешь, когда вырастешь? – спросил я, чтобы как-то завязать разговор с сыном.
– Шофером.
– Любишь ездить на машине?
– Очень-очень… Только меня никто не берет, когда я поднимаю руку…
– А я покатаю тебя завтра. Хочешь?
– Хочу. Я тебе альчики дам свои! – Он побежал в комнату за альчиками.
За окном выбивались из самоварной трубы языки пламени. Асель и Байтемир о чем-то разговаривали.
Самат принес альчики в мешочке из шкуры архара.
– Выбирай, дядя! – рассыпал он передо мною свое разноцветное, крашеное хозяйство.
Я хотел взять один альчик на память, но не посмел. Дверь распахнулась, и вошел Байтемир с кипящим самоваром в руках. Вслед за ним появилась Асель. Она принялась заваривать чай, а Байтемир поставил на кошму круглый столик на низеньких ножках, накрыл скатертью. Мы с Саматом собрали альчики, положили их обратно в мешочек.
– Богатство свое показывал, ох и хвастунишка ты! – ласково потрепал Байтемир за ухо Самата.
Через минуту мы все уже сидели за самоваром. Я и Асель делали вид, будто никогда не знали друг друга. Мы старались быть спокойными и, наверно, поэтому больше молчали. Самат, примостившись на коленях Байтемира, льнул к нему, вертел головой:
– У-ух, всегда у тебя усы колются, папа! – и сам же лез, подставлял под усы щеки.
Нелегко мне было сидеть рядом с сыном, не смея его так назвать и слушая, как он называет отцом другого человека. Нелегко знать, что Асель, моя любимая Асель, вот тут рядом, а я не имею права прямо взглянуть ей в глаза. Как она очутилась здесь? Полюбила и вышла замуж? Что я мог узнать, если она даже не подавала вида, будто знает меня, словно я был совершенно чужим, незнакомым человеком? Неужели она так возненавидела меня? А Байтемир? Разве он не догадывается, кто я на самом деле? Разве он не заметил нашего сходства с Саматом? Почему он даже не вспомнил о встрече на перевале, когда мы буксировали машину? Или вправду забыл?
Еще тяжелей стало, когда легли спать. Постелили мне тут же на кошме. Я лежал, отвернувшись к стене, лампа была чуть пригашена, Асель убирала посуду.
– Асель! – тихо позвал ее Байтемир через раскрытую дверь смежной комнаты.
Асель подошла.
– Ты бы постирала.
Она взяла мою клетчатую рубашку, которая была вся в крови, и принялась стирать. Но тут же прекратила стирку. Слышу, прошла к Байтемиру.
– А воду из радиатора слили? – тихо спросила она. – Вдруг мороз прихватит…
– Слили, Кемель слил! – так же тихо ответил Байтемир. – Машина почти в целости… Утром поможем…
А я и забыл: не до радиаторов, не до моторов мне было.
Асель достирала рубашку и, развешивая ее над плитой, тяжело вздохнула. Потушила лампу, ушла.
Стало темно. Я знаю, мы все не спали. Каждый из нас остался наедине со своими мыслями. Байтемир лежал с сыном на одной кровати. Он бормотал что-то ласковое, то и дело прикрывал Самата, когда тот беспокойно ворочался во сне. Асель изредка сдержанно вздыхала. Мне казалось, я видел в темноте ее глаза, влажно поблескивающие. Они, наверно, были залиты слезами. О чем она думала, о ком она думала? Нас было теперь у нее трое… Может быть, и она перебирала в памяти так же, как я, все то прекрасное и горестное, что связывало нас. Но теперь она была недоступна, недоступны были и ее мысли. Асель изменилась за эти годы, глаза ее изменились… Это были уже не те доверчивые, сияющие чистотой и простодушием глаза. Они стали строже. И все-таки Асель оставалась для меня все той же, тем же топольком степным в красной косынке. В каждой ее черте, в каждом движении я угадывал знакомое, родное. Тем горше, тем обидней и мучительней было у меня на душе. В отчаянии, прикусив зубами угол подушки, я лежал, не сомкнув глаз до утра.
За окном в набегающих тучах плыла, ныряла луна.
Ранним утром, когда Асель и Байтемир вышли во двор по хозяйству, я тоже встал. Надо было уезжать. Осторожно ступая, я подошел к Самату, поцеловал его и быстро вышел из комнаты.
Асель грела во дворе воду в большом котле, установленном на камнях. Байтемир колол дрова. Мы отправились с ним к машине. Шли молча, курили.