Солнце смотрело уже одним краешком, смеркалось, а аламан-байга все еще катилась в синей прохладе вечера, содрогая землю конскими копытами. Уже никто не кричал, уже никто никого не преследовал, но все продолжали скакать, увлеченные страстью движения. Растянувшаяся фронтом лавина перекатывалась темной волной с пригорья на пригорье во власти ритма и музыки бега. Не оттого ли были сосредоточены и молчаливы лица всадников, не это ли породило рокочущие звуки казахской домбры и киргизского комуза!..
Уже приближались к реке. Она тускло блеснула впереди за темными зарослями. Оставалось еще немного. За рекой – игре конец, там аил. Танабай и окружение его все еще неслись слитной кучей. Гульсары шел в середине, как главный корабль, под охраной.
Но он уже устал, очень устал – слишком трудный выдался день. Иноходец выбился из сил. Двое джигитов, скакавших по бокам, тянули его под уздцы, не давали упасть. Остальные прикрывали Танабая с тыла и по сторонам. А он лежал грудью на туше козла, переброшенной перед седлом. Голова Танабая моталась, он едва держался в седле. Не будь сейчас сопровождающих рядом всадников, ни он сам, ни его иноходец уже не в состоянии были бы двигаться. Так, наверное, убегали прежде с добычей, так, наверное, спасали и от плена раненого батыра…
Вот и река, вот луг, широкий галечный брод. Пока он еще виден в темноте.
Всадники с ходу бросились в воду. Закипела, взбурлила река. Сквозь тучи брызг и оглушающее клацанье подков джигиты протащили иноходца на тот берег. Все! Победа!
Кто-то снял тушу козла с седла Танабая и поскакал в аил.
Казахи остались на той стороне.
– Спасибо вам за игру! – крикнули им киргизы.
– Будьте здоровы! Встретимся теперь осенью! – ответили те и повернули коней назад.