Утром выехали на машине из аила и покатили в райцентр. Новый трехтонный «ГАЗ» понравился всем. «Едем, как цари», – шутили скотоводы. Радовался и Танабай – давно не приходилось ему ездить на машине, почитай с самой войны. Довелось тогда поколесить по дорогам Словакии и Австрии на американских «Студебеккерах». Мощные были грузовики, трехосные. «Вот бы нам такие, – подумал тогда Танабай. – Особенно на вывозку зерна с предгорий. Такие нигде не завязнут». И верил: кончится война – будут и у нас. После победы все будет!..
В открытом кузове, на ветру разговор не клеился. Все больше молчали, пока Танабай не напомнил молодежи:
– Запевайте песни, ребята. Что ж вы смотрите на нас, стариков? Пойте, мы послушаем.
Молодежь запела. Сперва у них не ладилось, а потом дело пошло. Веселей стало ехать. «Вот и хорошо, – думал Танабай. – Так-то лучше. А главное, хорошо, что собирают наконец нас. Доложат, наверное, как и что, как быть с колхозом. Начальству-то виднее, чем нам. Мы знаем то, что у себя, не больше. Подскажут, глядишь, и мы у себя по-новому возьмемся за дело…»
В райцентре было шумно и людно. Машины, телеги, множество верховых лошадей запрудили всю площадь возле клуба. И шашлычники, чайханщики были тут как тут. Дымили, чадили, скликали приезжих.
Чоро уже ждал.
– Слезайте быстрей, да идемте. Занимайте места. Скоро начнется. Танабай, куда ты?
– Я сейчас, – бросил Танабай, пробираясь сквозь кучу верховых лошадей. Он еще с машины заметил своего Гульсары и теперь шел к нему. Не видел с самой весны.
Иноходец стоял под седлом среди других лошадей, выделяясь своей светло-желтой, буланой мастью, широким, крепким крупом и горбоносой сухой головой с темными глазами.
– Здравствуй, Гульсары, здравствуй! – зашептал Танабай, протискиваясь к нему. – Ну, как ты тут?
Иноходец скосил яблоко глаза, признал старого хозяина, переступил ногами, зафыркал.
– А ты, Гульсары, выглядишь ничего. Смотри, раздался в груди. Бегаешь, стало быть, много. Плохо тебе было тогда? Знаю… Ну ладно еще в хорошие руки попал. Веди себя смирно, и все будет в порядке, – говорил Танабай, ощупывая в переметной суме остатки овса. Значит, Чоро не морил его здесь голодом. – Ну, ты стой, а я пойду.
У входа в клуб на стене алели полотнища с надписями «Коммунисты – вперед!», «Комсомол – авангард советской молодежи!».
Народ шел густо, растекаясь в фойе и зрительном зале. В дверях Танабая встретили Чоро и председатель колхоза Алданов.
– Танабай, пойдем в сторонку, – заговорил Алданов. – Мы тебя уже отметили, вот твой блокнот. Ты должен выступить. Ты партийный, лучший табунщик у нас.
– А о чем же мне говорить?
– Скажи, что ты, как коммунист, решил идти на отстающий участок. Чабаном маточной отары.
– И все?
– Ну как все! Скажешь свои обязательства. Обязуюсь, мол, перед партией и народом получить и сохранить по сто десять ягнят от каждых ста маток и настричь по три килограмма шерсти с головы.
– Как же я скажу, если я в глаза не видел отару?
– Ну вот еще, подумаешь! Отару получишь. – Чоро смягчил разговор. – Выберешь себе овец, какие приглянутся. Не беспокойся. Да, и еще скажи, что берешь под шефство двух молодых чабанов-комсомольцев.
– Кого?
Люди толкались. Чоро смотрел списки.
– Болотбекова Эшима и Зарлыкова Бектая.
– Так ведь я с ними не говорил, как они посмотрят на это?
– Опять ты свое! Странный ты человек. Обязательно тебе говорить с ними? Не все ли равно? Никуда они не денутся, мы их наметили к тебе, дело решенное.
– Ну, если решенное, зачем со мной разговор вести? – Танабай пошел.
– Постой, – удержал его Чоро. – Ты все запомнил?
– Запомнил, запомнил, – раздраженно бросил Танабай на ходу.