В тех редких случаях, когда некоторые территориальные управления КГБ включались в дела по взяткам по собственной инициативе, они шли на серьезный риск конфликта с местной партийной и советской властью. Теперь уже известна история Председателя КГБ Узбекистана Л. Мелкумова, выступившего в 1981 г. на Всесоюзном совещании сотрудников органов и войск КГБ. Именно здесь открыто и честно он поднял вопрос о царящих в республике нравах, ставящих под угрозу авторитет партии и советской власти. Прозвучавший на фоне пресных речей и самоотчетов призыв Мелкумова к активному участию КГБ в борьбе с коррупцией имел эффект взорвавшейся бомбы. Но последствия его оказались совершенно противоположными тем, которых ожидали участники совещания: через несколько месяцев Мелкумов был уволен Андроповым с занимаемой должности и направлен на рядовую работу в советнический аппарат КГБ в Восточную Европу. Он вернулся на Родину несколько лет спустя, уже после разоблачения узбекской мафии, но ему не простили проявленной некогда несанкционированной инициативы и оставили доживать в безвестности в резерве КГБ.
Андропов жил в такое время, когда в стране никто не помышлял о гласности. Пресса считалась подспорьем партии, журналисты — ее верными слугами. Как руководителю крупного управления, мне приходилось прибегать к помощи печатных органов для продвижения различных материалов, и всякий раз, обсуждая проект той или иной статьи, Андропов цинично говорил о журналистах как о подмастерьях, готовых к любой стряпне, изготовленной по заказу КГБ. Он отмахивался от навязчивых услуг видного автора детективного жанра, называл «болтуном» редактора популярной еженедельной газеты, придирчиво изучал деловые характеристики модного публициста, примеряя его способности к выполнению очередного ответственного задания КГБ. Он выбирал лучших для исполнения воли партии и своей собственной. Но, пожалуй, самый важный выбор он сделал из среды партийных аппаратчиков. Одного из них — Егора Лигачева — Андропов назвал «находкой для партии», другого — Михаила Горбачева — обозначил своим преемником. Как две стороны одной медали, эти политические деятели послеандроповской эпохи попеременно бросали свой отсвет на бурные процессы, охватившие общество в 80-е годы. С их именами немало было связано в моей жизни в последующее десятилетие, после отбытия к месту новой службы в Ленинград.
Но и вдали от суетных дворцов,
от их шпионов, ложных мудрецов
напрасно я ищу покой и счастье….
Когда увидишь смерть мечты желанной,
ты должен умереть иль стать еще сильней.
Э. Ростан
Сердечные проводы на вокзале. Дружеские объятия близких и дорогих людей. Они желают мне скорого возвращения, они верят в меня, верят, что Андропов направляет меня в Ленинград, руководствуясь благими намерениями подготовить замену дряхлеющему начальнику Ленинградского КГБ. Они не знают, что я еду в ссылку, почетную, хлебную, но ссылку. Не знаю об этом и я.
В двухместном купе «Красной стрелы» я долго не мог заснуть. Мысли беспорядочно перескакивали с одного на другое, возвращались к недавнему прошлому, к незавершенным делам, несостоявшимся встречам. Я чувствовал, что в моем неожиданном перемещении таится какая-то загадка. То, что Андропов сказал на прощание, успокаивало, но и в его словах сквозила какая-то недоговоренность.
При чем тут дело «Кука»? Разве я не получил личного согласия Андропова на пересмотр судебного приговора? И разве не очевидно, что путем фабрикации внутренние органы КГБ хотели «закрыть» затянувшуюся на многие годы разработку «Кука» как американского шпиона?
Накануне моего отъезда в кулуарах ПГУ высказывалось мнение, что меня «убрали» из разведки за побег в Токио сотрудника резидентуры Левченко. Другие утверждали, что причина перевода во внутренний аппарат кроется в измене Аркадия Шевченко, которого «просмотрело» Управление «К», и я, как начальник, должен нести ответственность за это. Кое-кто добавлял, что Андрею Громыко донесли содержание моего выступления в Высшей школе КГБ, где я упрекнул министра в попытке защитить своего бывшего помощника и не допустить его откомандирования из США, несмотря на демарши КГБ.
