«...Укреплять дело Единения. Нельзя не признать, что у нас до сих пор имеются отдельные случаи нарушения прав человека, причина которых часто кроется в неразберихе и бюрократизме, царящих внутри отдельных ведомств и в несогласованности их работы. Мы до сих пор склонны недооценивать человеческий потенциал, тогда как люди и есть истинное наше богатство...»
– Интересно, – заметил я, – к чему это он клонит...
Но Киму явно было не до того. Он вообще мало интересовался политикой, Ким.
– Так как?
– Что – как? Ты мне мозги не пудри. Нет у тебя никакой тетки. Ты, что ли, заболел? Так подай заявку.
Ким жалобно сморщился.
– Да не я, – сказал он шепотом, перегнувшись через столик, – кот...
– Кот? – Я вытаращился на него.
В Нижнем Городе кошек полно. В Верхнем они – редкость. Мажоры не держат домашних животных – испокон веку не держат... Иметь кота – неудобно, даже слегка стыдно... понятная, позволительная, но все же слабость... все равно, что для мажора – держать в сортире номер американского «Плейбоя».
– Чихает он, – печально сказал Ким, – понимаешь...
Аскольда тем временем сменил новатор-комбайнер: «...Уборочная шла хорошо, несмотря на сложные погодные условия...» Опять корнеплоды придется у американцев покупать, подумал я.
– Ну так вызови ветеринара.
– Да вызывал я. Он, сука, говорит, антибиотик нужен. А на животных не полагается, сам знаешь... Достанете, говорит, отлично. Только учтите, я вам ничего не советовал.
– Сам и доставай.
– Так он мне не продал. Послал меня. Может, решил, что я провокатор – откуда я знаю...
– Кто – он?
– Говорю, малый один, в Нижнем Городе. Шевчук такой. Мне один человек сказал...
Ветеринар, наверное, и сказал – подумал я. А вслух проговорил:
– Шевчук? Не Адам Шевчук случайно?
– Во-во! – обрадовался Ким. – Я так и думал, что ты его знаешь.
– Однокурсник он мой. Бывший.
Лицо у Кима сделалось совсем жалобным.
– Сходил бы, Лесь, а? Я денег не пожалею... Хороший кот, жалко... Уж такая умница...
Я вздохнул.
– Адрес хоть у тебя есть?
– Какой адрес? Он на станции очистки работает... Вот и весь адрес.
– Так он, небось, днем работает... Где я его сейчас найду?
– Ну, спросишь там... Лесь, ну, пожалуйста... Ты ж там свой, тебе скажут.
– Какой я свой – теперь-то...
Комбайнер на экране благодарил за доверие, рассказывал, как осваивал сложную машину и предлагал поделиться опытом... Кто-то за моей спиной пробормотал сквозь зубы «обезьяна дрессированная». Я обернулся – какой-то молодой парень, лица в темноте не видно.
– Как я работать буду? – ныл Ким. – Считать как? Когда душа об нем болит... об паразите этом...
Я помолчал, потом проговорил:
– Ладно... Но ничего не обещаю...
– А и не надо, – обрадовался Ким.
Комбайнера сменил парижский губернатор, опять что-то там про уборочную – его я уже не слушал.
Отвык я от Нижнего Города – все тут не так, даже лифты в муниципалках. Просто-напросто железные клети, и тянут их самые элементарные тросы. Почему-то они все время выходят у них из строя, эти лифты.
У винного ларька толклась компания подростков – все затянуты в черные кожаные куртки, все подстрижены чуть не наголо, даже девчонки, голоса у всех возбужденные, чуть визгливые. Я прошел мимо них беспрепятственно, хотя кто-то и свистел мне вслед. Но я был хоть и чужак, но свой чужак. Попадись им мажор, подумал я, живым бы он отсюда не ушел. И чего хотеть – согнали всех с низким ИТ в один район... А с другой стороны – где-то же они должны жить.
Никакой особой ностальгии у меня не было – только странное чувство узнавания, когда все кажется знакомым и одновременно немножко не таким.
Я выбрал в крохотном скверике скамейку почище и присел – подумать, осмотреться. Жара последние месяцы стояла невыносимая – даже в сумерках было видно, как по руслу Днепра расползаются языки отмелей, а от них тянется пышная зеленая муть. Берега поросли ивняком.
И тут я увидел церковь. Пожалуй, только на Подоле и встретишь действующие церкви – остальные превращены в музеи истории атеизма, в Софиевском соборе на всеобщее обозрение выставлены орудия пытки – с тех еще времен, когда в Испании действовала катакомбная инквизиция. Потом-то мажоры ее поприжали. Жестокость им претит – что верно, то верно.
Из распахнутых двустворчатых дверей на брусчатку падала заплата света. Я поднялся со скамейки и направился туда.
