– Это священная земля, – сказал он. – Если бы еще на ней выращивали картошку. Когда мы сюда пришли, то обнаружили картофельные поля, возделанные австрийцами.
– А что, с едой действительно туго?
– Мне постоянно не хватает, правда, я обжора, но, как видите, с голоду не помер. Столовка так себе. На передовой кормят прилично, а вот вспомогательным службам недодают. Где-то пошло не так. Должно хватать на всех.
– Спекулянты продают налево.
– Батальоны на передовой получают достаточно, а второй эшелон голодает. Они уже съели всю австрийскую картошку и каштаны в лесу. Могли бы их кормить и получше. Мы ведь обжоры. Продовольствия всем хватит, я уверен. А недоедание плохо сказывается на солдатах. Вы замечали, как это отражается на мыслительном процессе?
– Да, – сказал я. – Еда – это не путь к победе, зато может оказаться дорогой к поражению.
– Не будем об этом. Только и слышишь разговоры о поражении. То, что было сделано за лето, должно принести свои плоды.
Я промолчал. Меня всегда смущали такие слова, как «священный» и «славный», или выражение «принести свои плоды». Нам доводилось слышать их краем уха, под проливным дождем, когда долетают лишь отдельные слова, и мы их читали на прокламациях, налепленных расклейщиком поверх других прокламаций, читали не раз и не два, но что-то мне не доводилось видеть ничего священного, и в славных делах не было ничего славного, а жертвы напоминали чикагские бойни, когда мясо остается только закопать. Многие слова уже не воспринимались, и только названия мест еще сохранили достоинство. Как и отдельные числа или даты. Только их, вместе с названиями мест, и можно было произносить, так как они еще имели какой-то смысл. Абстрактные же слова, такие, как «слава», «честь», «мужество» или «священный долг», звучали непристойно рядом с названиями конкретных деревень, номерами дорог, названиями рек, номерами полков и датами. Джино, будучи патриотом, иногда произносил слова, которые нас разделяли, но он был хороший парень, и я понимал природу его патриотических чувств. Он таким родился. Джино и Педуцци вместе уехали в Горицию.
Весь день бушевала гроза. Ветер обрушивал целые водопады, и повсюду образовались лужи и грязное месиво. Штукатурка разрушенных домов промокла и посерела. К вечеру дождь прекратился, и со второго поста мне были видны голый, насквозь промокший осенний ландшафт, тучи над вершинами и маскировка из соломы поверх раскисших дорог. Солнце разок выглянуло, прежде чем зайти за горизонт, и высветило голые леса за хребтом. Там скрывалось большое количество австрийских орудий, но лишь немногие постреливали. В небо над разрушенной фермой неподалеку от боевого рубежа вдруг поднялись шарообразные облачка от шрапнели, такой легкий дымок с желтовато-белой вспышкой в середке. Сначала появлялась вспышка, потом слышался треск, затем шарообразное облачко начинало расползаться и наконец таяло на ветру. Шрапнельные пули валялись здесь и там среди завалов и на дороге поодаль от разрушенного дома, где размещался пост, но сам пост в тот день не обстреливали. Мы загрузили две машины и выехали на дорогу, замаскированную мокрой соломой, а сквозь просветы пробивались закатные лучи. Солнце зашло еще до того, как мы добрались до открытой дороги за холмом. Мы проехали по ней какое-то время, а после поворота, когда впереди показалась арка очередного квадратного тоннеля из соломенных шпалер, снова пошел дождь.
Ночью ветер усилился, и в три часа утра, когда стояла завеса дождя, начался артобстрел, и по горным лужайкам, из небольших рощиц, на передний край выдвинулись хорваты. Они поливали нас огнем под покровом дождя и темноты, пока контратака запуганных солдат из нашего второго эшелона не заставила их отступить. По всей линии фронта рвались снаряды, строчили минометы, пулеметы и винтовки. Но солдаты больше не появлялись, и пальба постепенно пошла на убыль, и через какое-то время, когда стихали порывы ветра и дождя, можно было расслышать, что мощная канонада теперь звучит севернее.
К нам поступали раненые: одних доставляли на носилках, другие приходили сами, третьих приносили на закорках. Все вымокшие до нитки и сильно напуганные. Мы выносили раненых из нашего подвала и загружали носилки в две машины, и когда я захлопнул дверь второй «санитарки» и щелкнул задвижкой, до меня вдруг дошло, что пошел снег. Он повалил на смену уходящему дождю.
С рассветом ветер не утих, зато снегопад прекратился. Снег весь растаял, и снова зарядил дождь. Сразу после восхода солнца противник предпринял очередную атаку, но неудачно. Весь день мы ждали новой атаки, однако случилась она только перед закатом. Стрельба пошла южнее, у подножия длинного лесистого хребта, куда были переброшены австрийские орудия. А мы обстрела так и не дождались. Темнело. Наши пулеметы теперь стреляли в поле за деревней, и ухо радовал свист удаляющихся снарядов.
